от автора:

Книга основана на реальных фактах; все имена и фамилии сохранены в оригинальной транскрипции. Любое сходство с реальными людьми является намеренным. Ощущение аллюзорности и иллюзорности происходящего приветствуется и поощряется. Ни одно живое существо во время написания книги не пострадало, за исключением котёнка по имени Шива, который умер сам по себе, к великой горести автора и его супруги.

Произошла чудовищная ошибка: уборщица, протирая сухой тряпкой пульт управления китайскими ракетами, случайно нажала на красную кнопку. Так началась Третья Мировая война.

Результат налицо: Пелагон Громойло проснулся со страшным криком, а Виталий Климов, удачливый бизнесмен и счастливый семьянин, так же проснулся в половине седьмого, но совершенно независимо от кошмарного сна Пелагона. Невзирая на то, что в налоговую инспекцию ему следовало прибыть в восемь, он поднялся на полтора часа раньше, хотя его флайер позволял добраться до нужного места всего за пять минут. Жена ещё спала. Легонько клюнув её губами в ушко, Виталий выскользнул из-под широкого одеяла (они всегда укрывались одним) и посеменил в ванную комнату, на ходу разминая верхние конечности путём их интенсивного помахивания. Более серьёзный комплекс утренних упражнений он обычно проделывал сразу после омовения.

Приняв холодный душ, Виталий Климов вошёл в спортивную комнату и тридцать раз отжавшись, прыгнул на велотренажёр. Вначале, как всегда, педали крутились с трудом, но он быстро вошёл во вкус и вскоре крутил их так легко и непринуждённо, как будто и правда ехал куда-то. На лице его играла счастливая улыбка.

Всего в их доме было десять комнат. Столовая, зал, спальня, две детских (правда, детей у Климовых пока не было, но вот-вот они должны были появиться – Марина ждала двойню), кухня, физкультурная, сексуальная, компьютерная, рабочая. Плюс ванная и туалет. Чтобы заработать на этот дом, Виталий потратил очень много сил и энергии. Основную часть взноса сделав будучи главбухом в публичном доме, сейчас он являлся частным предпринимателем, что делало его жизнь весьма приятной штукой. О, как же благосклонна к нему судьба...

Быстро вращая педали, Виталий мчался сквозь заданный симулятором лес по узкой тропинке, навстречу залитой солнцем поляне, которая всё никак не хотела приближаться. Какое хорошее начало дня... Редко бывает, что ты просыпаешься с настолько отличным настроением! Ах, скорей бы Мариночка родила! Он бы всё делал для детей! В конце концов, им самим тратиться почти не на что, ведь всё у них уже есть: дом, оснащённый по последнему слову техники и обставленный по последнему слову моды, три флайера, две дачи (одна на Кипре, другая в Инфо-сити)... А дети – в них мы обретём новизну, откроем себя заново, будем заботиться о них, опекать, любить и лелеять... Виталий улыбнулся, вспомнив о последней причуде жены... Он и раньше слышал, что беременные женщины очень часто начинают испытывать довольно необычные потребности в пище: например, едят извёстку, мел, ткани, грызут втихушку стены, пластмассу... А вчера Виталий долго не мог найти свою домашнюю обувь и лишь потом случайно обнаружил спрятанный под ванным полем огрызок его левого тапочка... Нет, он, конечно, не ругался на Марину; наоборот, ему стало так хорошо, так весело... Он даже не сказал о своей находке жене, поскольку не хотел вгонять её в краску. Будучи обращённой колли, Марина очень сильно стеснялась, когда какие-либо её природные инстинкты брали верх над привычками, приобретёнными в результате кропотливой работы над собой сначала в томском интернат-питомнике, а затем – когда она получила среднее образование и направление на работу – и здесь, в крупном, напоминающем муравейник городе, поэтому Виталий не любил лишний раз напоминать ей о том, что по природе своей она всего лишь собака, причудливой волей судьбы прошедшая через курс биотрансформации. Тем более, что он и сам не был человеком.

Приняв душ, Виталий наскоро перекусил (кофе плюс два бутерброда с колбасой из дельфиньего мяса), ещё раз поцеловал по-прежнему спящую Марину в остроконечное ушко и, переваливаясь с боку на бок, быстро поковылял в гараж, располагавшийся на крыше, рядом с бассейном.

Виталий задумался о своих детях... Благодаря вторжению гендизайнеров в их ДНК на первых неделях беременности Марины, те должны были родиться самыми настоящими людьми, не взирая на то, что родители их принадлежали к виду Animal sapiens. "Кем они будут, наши чада? – размышлял Виталий, слегка прикрывая глаза. – Бизнесменами, космонавтами, людьми искусства?" Он был рад, что своим трудом смог обеспечить неродившимся ещё детям счастливое будущее – даже если с родителями что-то и случится, те всегда будут иметь самое необходимое. Дом и счёт отца в Лунном банке не позволят им влачить свою жизнь в нищете. Но это, конечно, не означает, что им совсем не нужно будет работать, так как работать необходимо любому разумному существу, ведь иначе... Виталий даже не знал, что "иначе", но всё равно был уверен: труд облагораживает, ведь именно он, труд, сделал из обезьяны человека. А человек сделал из обычных животных НАС. Но может ли быть так, что и человека тоже кто-то сделал, сунув стадо первобытных обезьян в мощный биотрансформатор? Тогда люди такие же как мы... тогда они ничем не лучше нас...

Сам Виталий был императорским пингвином. Для того, чтобы его социальный коннект с человеческим обществом был более гармоничным и чётким, клюв и гортань у него удалили и заменили на человеческие губы и речевой аппарат, выращенные в биокосметических лабораториях "ППЛ Терапевтикс". Вместо крыльев у Виталия были мускулистые мужские руки, а нижние его лапы были аранжированы удлинённой голенью с вкраплениями человеческих мускулов. Всю жировую прослойку разумного пингвина, предназначенную первоначально для защиты от мороза, также удалили, поскольку под геодезическими куполами не существовало такого понятия как холод, но пуховой покров всё же удалять не стали, дабы в Виталии хоть что-то осталось от того аборигена Арктики, каковым он являлся до встречи его родителей с бригадой российских биотрансформаторов. Возможно, какому-нибудь австралийскому туземцу он и показался бы воплотившимся в реальность ночным кошмаром, но в современных мегаполисах к обращённым животным и экстремальному био- и гендизайну давно уже привыкли и если что-то кого-то там и шокировало, так это было скорее отсутствие биологических модификаций, нежели их наличие. Одет же Виталий был по обыкновению в элегантный фрак и шляпу с вуалеткой.

В отличие от многих других известных мне представителей человеческой расы, Пелагон Громойло всегда ходил под углом 75 градусов по отношению к поверхности земли. Похоже, у него был смещён центр тяжести или гравитации, так как несмотря ни на что он тем не менее ни разу не падал вниз лицом: ни физически, ни метафорически. Впрочем, ложь! Метафорические падения в последнее время выпадали на его долю довольно часто, но об этом потом. В общем, как ни пытались разные врачи научить его ходить нормально, ничего у них не вышло. Серые глаза Пелагона всегда глядели на нас исподлобья благодаря этому самому семидесятипятиградусному наклону, а двигался он вперёд так, словно преодолевал сопротивление сильного ветра, очень сильного ветра, разве что волосы на голове не трепетали от его порывов. Так же у Громойло была чрезвычайно широкая грудная клетка, и если он захотел бы, то мог бы стать водолазом. Однажды, ещё в пятилетнем возрасте, кто-то из детей во дворе попросил его надуть шарик. Громойло глубоко затянулся воздухом и дунул всего лишь один раз, но этого оказалось достаточно для того, чтобы шарик резко принял максимально возможный размер и тут же со страшным грохотом лопнул, заставив перепуганных малышей броситься врассыпную, оглашая пространство недовольными криками. В шестнадцать лет Пелагон выучился игре на саксофоне и теперь принимал участие в группе радикального философского джаз-панка, в которую кроме него входили Олег Белоносов (гитара, вокал), Саша Матусевич (барабаны) и Стас "Fred Frith" Соколов (бас). Они принципиально не использовали современные цифровые инструменты, играя прямолинейную живую музыку, базирующуюся на авангарде конца двадцатого века. Их группа называлась "Оркестровый Яма".

Пелагон же Громойло уже давно являлся любимым предметом обсуждения всех бабушек, живущих в одном с ним доме. Они считали его извращенцем, потому что видели его однажды сидящим на подоконнике в одних трусах и с биноклем. Его нос был немного похож на утиный, а губы были чуть вывернутыми, и ещё у него не было девушки, в связи с чем многие соседи считали, что он педераст, но это так же не соответствовало истине. На самом деле Пелагон всем своим сердцем стремился к большой и чистой любви с женщиной, но – увы! – до сих пор так и не встретил ту единственную, которая могла бы стать его спутницей жизни. Что же касается Иры Белоносовой... Почему-то Громойло избегал её, хотя она, наоборот, к нему тянулась. Ему казался чуждым её образ мышления, да и внешний вид девушки не слишком соответствовал его представлениям о жизненной спутнице, поэтому между ними до сих пор ничего не было. Ира обычно приходила к нему вместе со своим старшим братом Олегом, который играл с Пелагоном в одной группе. У Громойло был длинный чёрный чуб, который очень часто падал ему на глаза, и Пелагон тогда дёргал головой, возвращая непослушную часть своей причёски на место. Глубоко в душе он считал, что рождён для какой-то великой миссии.

Родился Пелагон Громойло седьмого июля 2067-го года в 7 часов 23 минуты. Зачат он был в невесомости – его родители в те далёкие дни проводили отпуск в одном из орбит-отелей, где и познакомились с вытекающими отсюда последствиями. Вероятно, именно в связи с орбитальным зачатием у Пелагона и наблюдались проблемы с центром тяжести. Если бы кто-либо взялся за создание его автобиографии, лучшим названием для книги было бы "Рождённый в невесомости".

Перекусив, Громойло побрёл на чердак, где проживал его хороший приятель, бомж Валера Птолемеев. Имеющий два высших образования, он так же имел несчастье жениться в своё время на одной стерве, которая в итоге лишила его квартиры и теперь жила в ней вместе с двумя мужьями, не зная ни горя, ни забот. Из всех вещей она оставила Валере только педальный вертолёт, который стоял сейчас, накрытый чехлом, всё на том же чердаке. Иногда Валера кружил на нём над их домом, но далеко улетать боялся, так как ещё год назад где-то потерял права. На чердаке он прибрался, отгородил себе уголок, а мыться ходил к Пелагону. Был он плотного телосложения, взъерошен и сутул. К слову, логически неверно называть его бомжем, ведь его место жительства было определено достаточно чётко – чердак. Пока Громойло поднимался к нему, Валера тщетно пытался понять, о чём же повествует одна статья в газете "Новый взгляд", которую он сосредоточенно читал уже минут пятнадцать.

Характер развития последних событий показывает неуклонный рост бинарных /параллельных/ общественных связей.

Структура любой власти расположена ортогонально и проистекает из некой сингулярности общественного архетипа.

В силу чего власть не в состоянии контролировать развитие событий в сфере высоких технологий новейшего времени.

Есть два варианта решения проблемы:

А) уничтожение бинарных связей,

Б) унификация бинарных связей.

План "А" ведёт к дальнейшему распаду территорий и переделу мира.

План "Б" закрепляет юридический характер отдельно взятого события на контролируемых территориях.

Ключевым параграфом плана "Б" является радикальная денежная реформа с учетом введения единого налога на хронологию событий.

Все расходные статьи бюджета ориентируются на резерв времени того или иного события, т. е. государство покупает те события, которые предусмотрены расходными статьями бюджета.

События, которые не предусмотрены расходными статьями бюджета, не имеют юридической силы дальнейшего развития, например:

а) война в Сибири,

б) мир в Сибири.

Только то событие, которое финансируется царским бюджетом, имеет законное право на дальнейшее развитие.

– Кажется, я нашёл себе работу, – с облегчением откладывая газету в сторону, сообщил Валера Пелагону, когда тот навис над ним словно горгулья над тротуаром. Даже не взирая на два высших образования, он никак не мог толком просечь, о чём же говорится в этой статье.

– Неужели? – обрадовался друг. – И где же?

Сам Громойло работал в копировальном центре, обслуживая биоксерокс, но сегодня было воскресенье и он отдыхал. Профессия Пелагона была во многом наследственной. В смысле, наследственной кармически. Его дедушка тоже работал в копировальном центре, но только не на био-, а на самом обычном ксероксе. А когда он (дедушка) был маленьким, то однажды откопировал себе пять десятирублёвых бумажек и пошёл в магазин за мороженым и прочими сладостями, надеясь, что продавцы поведутся, но те над ним лишь посмеялись.

Итак:

– Неужели? – обрадовался друг. – И где же?

– Буду торговать на Октябрьском рынке.

– Чем?!

– Часами. Один обращенец предложил мне место продавца.

– Ну что ж, неплохо, – кивнул Громойло. – Может, и квартиру себе снимешь.

– Но мне и здесь хорошо! - немного обиженно воскликнул Валера. – И платить не нужно, и условия удовлетворительные.

Когда Ира только познакомилась с Пелагоном, ей было четырнадцать. Знакомство состоялось чуть больше двух лет назад, когда она вместе со своим братом зашла к его бывшему однокласснику, дабы поискать в его обширной библиотеке материал для школьного сочинения. Влюбилась Ира в него с первого же взгляда, и особенно её сразил наклон, в котором пребывало тело Пелагона, начиная с самого рождения. Спустя месяц она попала в его квартиру ещё раз, опять-таки вместе с Олегом. Девушка делала всё возможное, чтобы Громойло уделил ей внимание и сдал в аренду хотя бы частичку своего сердца, но тот был холоден как криогенная камера и ограничивался в общении с нею лишь общими фразами. Однако чем дальше, тем более дружелюбен он становился, но сколько она не намекала ему на своё желание стать подругой дней его суровых, Пелагон либо делал вид, что не понимает этих намёков, либо действительно был полным кретином. Бывало, она посещала его и одна – тогда они пили кофе и разговаривали. Однажды, когда Ира находилась у него в гостях, Пелагону понадобилось срочно куда-то выйти, так что он оставил её в квартире одну, и Ира быстренько помочилась на его палас у окна, таким образом как бы метя свою территорию. Может, это сработало, а может, имело место обычное совпадение, но вот уже как два года после этого магического обряда Пелагон Громойло не имел близких отношений с девушками, о чём Ира периодически узнавала от своего брата. Так же она регулярно посещала выступления "Оркестрового Ямы" и азартно прыгала перед сценой, особенно усердствуя в те моменты, когда солировал саксофон её возлюбленного. Несколько дней назад Громойло отдал свой инструмент Паше Королёву: их группа записывала альбом и им нужен был на время хороший сакс. Вначале Пелагон не хотел его им давать, но потом они его всё же уломали и через десять дней пообещали вернуть.

И вот наступил первый рабочий день бомжа Валеры. Его работодатель, пингвин Виталий Климов, уже как следует проинструктировал нового работника, и теперь тот отважно стоял за уложенным часами прилавком, истерично вопя на весь базар:

– Часы квантовые, производство Корея! Часы являются сложным техническим изделием, требующим внимательного обращения! До истечения срока гарантии запрещается открывать корпус часов!

За пятнадцать минут он уже порядочно охрип. Коллеги косились на него с плохо скрываемой неприязнью. Справа от него торговала искусственно выращенными глазами (тоже, вроде, корейскими) крупная женщина, похожая на неприступную крепость. Слева продавал различные инфостержни очкастый малец лет семнадцати, к которому Валера сразу проникся дружеским расположением, признав в нём такого же, как и он сам, интеллектуала. А напротив, среди кучи консервных банок, темнело лицо представителя кавказской национальности, то и дело угрожающе шевелящее усами. От его жгучего южного взгляда Валере делалось не по себе.

– Часы электронные, производство Корея! – продолжал выхрипывать он.– Налетайте, покупайте!

За день ему удалось продать шесть различных часов. В полчетвёртого за ним должен был прилететь работодатель, чтобы забрать остаток товара и выручку. Оклад Валеры напрямую зависел от выработки и должен был выплачиваться каждую неделю. О каждых проданных часах он делал соответствующую запись в тетрадке, чтобы пингвин Климов имел точное представление о том, какой товар есть в наличии и какого товара в наличии больше нет.

Рабочий день Пелагона начинался в девять и заканчивался в пять. Иногда народу было много, а иногда мало. Сегодня с самого утра подвалил большой заказ, который был выполнен лишь к четырём часам дня: прибывший из Великобритании Мохаммед аль-Файед, узнав о дешёвых сибирских расценках, намерен был клонировать себя в пятьдесят шестой раз – как обычно, в двадцати экземплярах. Ещё в конце двадцатого века он попытался получить английское гражданство, но до сих пор ему в этом почему-то отказывали, вот он и поклялся себе и своим потомкам любой ценой добиться поставленной цели, и теперь бесчисленное множество его копий осаждало различные министерства Англии, желая добиться нужного результата хотя бы из принципа. Но складывалось такое впечатление, что английские чиновники тоже пошли на принцип, поскольку по каким-то личным причинам продолжали отказывать аль-Файеду в гражданстве, хотя всем остальным желающим стать гражданином Великобритании столь суровых отказов обычно не делалось. Сейчас заказчик сидел в кресле и ждал, когда же отпечатаются требуемые копии.

После того, как Мохаммед аль-Файед расплатился и ушёл, уведя за собой двадцать клонов (одеждой для них он запасся заранее), Громойло устало вздохнул и только собрался выйти на крыльцо подышать свежим воздухом, как отворилась дверь и вошёл новый клиент. Это была высокая стройная брюнетка с немного удивлённым выражением лица, одетая в короткое серое платьице. За плечами у неё висел портативный авиаранец.

– Извините, это здесь биокопии делают? – поинтересовалась она.

– Да, тут, – кивнул Пелагон, и сердце его вдруг забилось быстрее, словно некий тренер выстрелил из стартового пистолета и теперь нужно было срочно куда-то бежать. Ему захотелось, чтобы эта девушка всю оставшуюся жизнь шла с ним по одной дороге... короче, это была любовь с первого взгляда. – Вы... вы хотите снять копию?

– Да, – призналась девушка. По виду она смахивала на секретаршу. – Понимаете, – она улыбнулась, – в меня влюбился один мэн, а у меня уже есть парень. Вот я и решила сделать тому мэну генокопию, чтобы он от меня отвял. Отведу её к психокорректору, перепрограммлю слегка...

Громойло, что есть силы стараясь отклоняться назад, дабы не выглядеть в её глазах слишком глупо со своим смещённым центром тяжести, сделал шаг по направлению к биоксероксу.

– Раздевайтесь! – дрожащим от волнения голосом сказал он.

Девушка принялась стягивать с себя одежду, при этом хитро косясь на Громойло. А может, ему только казалось, что она посматривает на него хитро?

Незадолго до того, как Виталий Климов должен был прилететь на рынок, к лотку Валеры приблизились два торговца с соседних лотков.

– Ты потом останься, – со странной многозначительностью проговорил тот очкастый парень, который торговал стержнями.

– Зачем? – удивился Валера.

– Так нужно.

А незадолго до того, как клиентка уже готова была лечь под сканер, в помещение ввалился грязный мужик и вопросительно закричал:

– КСЕРОКОПИЮ МОЖНО СДЕЛАТЬ?!

– Да, можно, – немного рассерженно ответил Пелагон. Он хотел как можно дольше просуществовать наедине с этой клиенткой, стоявшей перед ним в одних трусиках и стыдливо прикрывающей молочные железы, но какому-то мудаку понадобилось срочно сделать ксерокопию. От подобных клиентов Пелагон очень быстро уставал и во время контакта с ними сильно нервничал (см. Приложение №1). – Подождите в коридоре, у меня клиент.

– МНЕ БЫСТРО! – заорал мужик, едва ли не подпрыгивая на месте. – Мне только ладонь нужно сделать, на прописку!

Громойло вопросительно посмотрел на девушку.

– Ой, да сделайте вы ему, если это действительно быстро! – сказала та. – Я подожду.

Подчинившись инструкциям Пелагона, мужик с готовностью засунул свою правую конечность в нужное отверстие сканнера. Скоро из щели приёмного бокса выползла кисть руки. Положив её в пакетик, Громойло взял с клиента нужную сумму и поспешно выпроводил его прочь, после чего вновь обратил взгляд своих глаз на сидящую на стуле полуобнажённую девушку.

– Трусики тоже снимать? – спросила она.

– Да-да, для полного копирования снимать нужно всё...

Девушка стянула последнюю деталь туалета и предстала перед Громойло полностью обнажённой.

– А это не больно? – уточнила она. Одной рукою она прикрывала лобок, словно восставшая из морской пены Афродита, другой же пыталась прикрыть груди – причём, делала она это не из-за какого-то там стеснения, а для придания себе дополнительного шарма. На губах играла лукавая сексапильная улыбка.

– Нет-нет, что вы! А невесомости вы не боитесь, надеюсь?

Он помог ей забраться в самый большой сканер-цилиндр, при этом поддержав за левую ягодицу. Девушка ничего не имела против. В этот момент в помещение вошла Ира Белоносова. На верёвочке она тащила за собой свою любимую игрушку – собачку Джедайку на колёсиках. Игнорируя тот факт, что ей было уже пятнадцать (почти шестнадцать), девушка до сих пор возилась с игрушками и даже спала с ними. В школе на неё смотрели как на чокнутую. Громойло мысленно застонал. Ну почему, почему она всё время приходит в самые неподходящие моменты?.. Он поспешно отдёрнул руку, и клиентка наконец залезла внутрь. Закрыв дверцу, Громойло включил невесомость и принялся регулировать положение тела внутри сканера, одновременно здороваясь с Ирой нервным кивком головы. Ещё не успев среагировать должным образом на заигрывание Пелагона с клиенткой, девушка, радостно блестя глазищами, задала ему жизненно важный, по её мнению, вопрос:

– Громойло, кем бы ты больше хотел быть: Бебекой или Мемекой?

Будучи крайне иррациональным, неподвластным мужской логике существом, Ира очень часто ставила Пелагона в философский тупик подобными вопросами. Её нетрадиционный способ мышления был ему непонятен и поэтому пугал. Кем бы он больше хотел быть: Бебекой или Мемекой?.. Бред какой-то. Отмахнувшись, Громойло продолжил манипуляции с приборной панелью ксерокса.

Загрузив в два чемодана оставшиеся часы и забрав выручку, пингвин-коммерсант улетел, оставив недоумевающего Валеру на рынке в окружении шестнадцати других продавцов. Надеюсь, они не собираются меня бить?

Рынок быстро пустел.

Сканер зажужжал, делая снимок человеческого тела, а Ира вдруг ощутила жуткую ревность. "Хоть бы ксерокс щас сломался, – подумала она, – а эта шлюха умерла бы там от голода!" Будучи женщиной, она очень чутко реагировала на любые проявления мужских эмоций, пускай даже те были и тщательно завуалированы, и поэтому ей было хорошо видно, что Громойло разжёг в своём сознании костёр вожделения по отношению к этой твари. Почему он выбрал её? Почему не меня?

Ира села на стул для посетителей и стала наблюдать, как Громойло ловко оперирует необходимыми кнопками, делая голографический снимок с тела клиентки. Всё равно у него ничего с ней не выйдет, злорадно думала девушка, свято веря в то, что тот ритуал, который она совершила в его квартире несколько лет назад, до сих пор работает. И действительно – всё это время у Пелагона не было ни одной женщины и иногда он вынужден был даже заниматься онанизмом. Любая его попытка войти в половую близость с существом противоположного пола неизбежно заканчивалась провалом. В последний момент всё срывалось. В конце концов это стали замечать даже друзья, что вызывало повод для многочисленных шуток и экспериментов. Поскольку почти всё близкое окружение Пелагона интересовалось психологией и оккультизмом, они быстро пришли к выводу, что из происходящего с ним можно сделать только три вывода:

1) на него навели порчу (может, это старое семейное проклятие);

2) Бог имеет на него какие-то планы и не даёт заниматься сексом. Может, если Громойло им займётся – он даже умрёт;

3) всему виной его собственная карма.

Последний эксперимент был проведён три месяца назад, когда Олег и Фудзи после концерта сняли для Громойло проститутку. Отчаявшийся Пелагон был не против, хотя и не являлся сторонником беспорядочных половых связей. Проститутке они всё объяснили. "Проблем не будет", пообещала она и ушла с Громойло в подъезд, а друзья остались ждать на улице. Она засунула Пелагону руку в штаны и едва не скончалась на месте от внезапного перитонита. Пришлось посреди ночи тащить её в больницу. После этого Пелагон даже стал бояться половой близости, так как это становилось опасным: предыдущую девушку, с которой он пытался заняться тем же самым, спустя полчаса после их неудачного свидания сбил велорикша – не насмерть, конечно, но всё равно. С тех пор Громойло мечтал принять целибат, но для этого нужно было посетить нотариуса при каком-либо монастыре, а на это у него никак не находилось времени... И вот его сердце снова пронзила стрела Амура...

Пелагон, затаив дыхание, смотрел на вращающуюся на дисплее изометрическую модель клиентки. Сканирование уже подходило к концу – индикатор показывал 85 %. Он покосился на Иру, которая сидела на стуле с обиженной мордой. Странная девушка, подумал Громойло. Такое впечатление, что она за мной бегает. Нет, оборвал он себя, не может этого быть, она ведь сестра Олега... к тому же, такая молоденькая... В свои двадцать пять Пелагон почему-то воспринимал почти семнадцатилетнюю Иру как несозревшего ещё подростка и поэтому никогда не рассматривал её всерьёз. А что, если она и правда... Да нет, не может быть... Пелагон снова принялся крутить ручку.

СКАНИРОВАНИЕ ЗАВЕРШЕНО.

ОК.

В нанобаке послышались шумы – это возникало из ничего тело клона.

10%, 20, 30...

ГОТОВО.

ОК.

В баке зажужжало, и из дверцы приёмника показались ноги биодубля. Пелагон нажал нужную кнопку, и из сканера начали выдвигаться нижние конечности оригинала. И тут Громойло решился на преступление. Он нажал кнопку "копировать". Он сохранил в запасной памяти образ этой прекрасной девушки. А когда все уйдут, я воссоздам её заново, думал он. Свожу к психокорректору. А может, она меня и без этого полюбит... Да, она его полюбит и без этого... А нелегально скопированное тело ни в коем случае нельзя вести к легальному психокору – иначе заморозят на хрен...

Когда обнажённая девушка-оригинал выехала из сканера, её клон уже полусидел, вяло моргая веками. Его сознание воспринимало мир с трудом. Ира вдруг нервно-ехидно сказала: "Ну ладно, я пошла, я вижу – ты занят!" и удалилась, почти убежала. Её брат жил отдельно. Он был женат на Светлане Чуриковой. Вообще, Олег был странным типом. Ещё в детстве он любил составлять вместе несколько стульев и накрывать их одеялами, после чего залезал в эту конструкцию и подолгу там сидел, иногда высовывая из-под одеяла свою хитрую мордочку. Пять лет назад эта детская привычка вернулась, но только немного трансформировавшись, и Олег никак не мог понять, чем же вызвана эта его любовь к затемнённым местам, похожим на пещеры. В то время он ещё не был женат на Светлане, но уже имел близкие отношения с нею. Однажды она застала его сидящим под креслом и очень удивилась. Время шло – и вот они уже сняли квартиру, в дальней комнате которой Олег соорудил нечто вроде небольшого шалаша, обшив его старыми тряпками, и начал там сидеть минут по двадцать в день. Супруга с этого совершенно не напрягалась, ибо и сама была особой более чем странной. Эту комнату они всегда запирали на замок, говоря, что там их квартиросдатчик хранит какие-то свои вещи. Постепенно, действуя чисто интуитивно, Олег обшил свой шалаш изнутри свежевыращенной розовой псевдокожей и поместил туда маленькую красную лампочку. Но чего-то ещё не хватало. Олег напряг интуицию и, осознав, что температура внутри его убежища "должна быть" выше комнатной, вшил под кожу шалаша две мощные электрогрелки. Теперь там было очень жарко, вернее, даже душно, но для чего это ему – Олег не понимал. И лишь однажды во время впитывания книги Отто Ранка "Тайна рождения" он вдруг осознал, что таким образом просто создал себе искусственную матку!

Но чего-то по-прежнему не хватало. И вскоре до Олега дошло: ему необходимо какое-то звуковое сопровождение, напоминающее удары человеческого сердца. Проблема была решена с помощью дешёвого китайского саундбластера, и теперь Олег был супердоволен. Раз или два в неделю он раздевался догола и залезал внутрь своего убежища, где, скрючившись как зародыш, лежал, озаряемый тусклым красным светом, в течение как минимум получаса. Температуру и частоту биения сердца можно было регулировать при помощи специального пульта управления, "вшитого" в пол. Тук-тук, тук-тук, тук-тук! – глухо стучало "искусственное сердце"... После каждого такого сеанса Олег, весь мокрый и раскрасневшийся от жары, подолгу сосал грудь своей жены, а затем неизменно писал новую песню для "Оркестрового Ямы". Наутро он вставал с отличным настроением, но дней через пять всё повторялось...

Трудно сказать, что собственные пессимизм и безысходность не нравились Олегу. Иногда он их прямо-таки смаковал. Когда у него была депрессия, он даже специально для её усиления слушал передачу "Модем доверия", в которой самые разные люди просили психотерапевтов их спасти. "Почему жизнь такая сложная? – вопрошали они, с надеждой ожидая ответа. – Почему муж изменяет мне? Что делать, если тебя все бросили и с тобой никто не хочет общаться?" После всех этих прослушиваний кайф от сидения в искусственной матке был ещё более сильным...

Так же у них дома проживали три индийских слоника, уменьшенных при помощи современных технологий до размеров кошки. Имена у них были такие: Максим Кумачёв, Роберт Антон Уилсон и Анни Безант (самочка). В основном они паслись на балконе, лениво пощипывая произрастающую там зелень. Иногда Светлана их выгуливала, но редко.

Заполнив все необходимые бумаги, клиентка расплатилась, после чего мило улыбнулась на прощанье и свалила, уведя за собой безвольного клона. По умолчанию, сознание генодублей слегка замутнялось при копировании, делая получившегося человека подобным зомби – до тех пор, пока его не перепрограммируют должным образом психокорректоры. Вопреки представлениям, бытовавшим в начале эры генетического копирования, клонированный биодубль имел не только внешность оригинала, но и полностью тождественное сознание. Многие религии мира самоуничтожились, не выдержав гнёта научных фактов: либо при копировании душа оригинала раздваивалась (что противоречило большинству священных писаний), либо души не существовало вообще, а биоксероксы тупо копировали тело и мозг оригинала со всей имеющейся там информацией (что не просто противоречило писаниям, а лишало их даже последнего намёка на достоверность).

Настороженно озираясь, Громойло скользнул к двери и запер её на замок. Потом, подумав, быстренько распечатал записку: "Откроемся через десять минут. Подождите, пожалуйста" и, снова открыв помещение, повесил её на дверь. Клиентов, слава Богу, не было.

Включив необходимый режим, Пелагон настроил аппарат таким образом, что на мониторе нарисовался изометрический контур вожделенного тела любимой, с которым он тут же принялся производить различные манипуляции посредством клавиатуры, кнопочек и рычажков. Немного увеличил груди, укоротил волосы, изменил их цвет на более светлый, каштановый... Подумав, он отключил режим затуманивания сознания и повысил общий уровень либидо и интеллекта. Подумав, снова снизил уровень либидо до прежней отметки. Подумав, опять его немного повысил. Подумав ещё, он понизил его даже на два деления ниже, чем было изначально, после чего задумался основательнее. Громойло сам не знал, чего хотел. А потом нажал на ENTER.

Ксерокс зажужжал, начиная печать. Сканеры, зеркала, лазеры пришли в движение. Из OUТ-бокса показались загорелые ноги клона с аккуратно подстриженными ноготками, и Пелагону тут же захотелось их расцеловать. Да, думал он, это судьба! А я уж как-нибудь рассчитаюсь, думал он, я уж рассчитаюсь как-нибудь... Продам холофон, куплю картридж с биомассой... Никто ничего и не заметит...

Неожиданно мигнул свет. Лампы под потолком на какую-то долю секунды погасли, затем загорелись чуть ярче обычного, после чего вновь заработали как надо. Но этого хватило, чтобы настройки ксерокса чуть-чуть сбились! Громойло покрылся холодным потом. Ксерокс натужно захрипел, возвращаясь из состояния сбоя в нормальный рабочий режим, но печать тела прекратилась. Из нанобака торчали лишь ноги девушки: от стоп до середины бёдер.

Пелагону вспомнился страшный случай, имевший место у них в конторе полтора года назад, когда внутрь тонкого механизма биоксерокса попал кусок ногтя предыдущего клона, и новый дубль был жестоко зажёван. Недочеловек, отпечатанный не до конца, выл и орал от боли в течение пяти минут, поскольку извлечь его наружу никак не удавалось, и мучения несчастного смогли прекратить лишь при помощи срочно вызванного эвтанайзера... Клиент подробнейшим образом изложил свои претензии в жалобной книге и подал на "Вахтанг биоксерокс" в суд за моральный ущерб и насилие над генодублем – судебный процесс, естественно, закончился не в пользу работодателей Пелагона. И хотя его вины в случившемся в общем-то не было и боссы к нему никаких особых претензий не предъявляли (внутреннюю уборку ксерокса проводил не Громойло, а специальная бригада механиков), он всё равно чувствовал себя виноватым. Даже несмотря на то, что без соответствующих справок клоны не имели права считаться полноценными людьми (хотя биологически они ими являлись), Пелагону было очень жаль то несчастное существо, которое корчилось среди валиков и шестерёнок биоксерокса. Не дай Бог и Ларису зажевало (для себя он уже дал своей возлюбленной новое имя)!

В дверь постучали, но так как никто им не открыл, посетитель удалился. Это возвращалась и удалялась Ира, которая – увидев записку на двери – теперь была уверена, что Громойло пытается изменить ей там, внутри, с этой шлюхой, а ведь она пришла к нему мириться (хотя они в общем-то и не ссорились), но в итоге снова убежала прочь, едва не рыдая от столь вопиющей несправедливости. Но всё равно у него ничего не получится, злорадно думала девушка, вспоминая про свой магический ритуал. Так что за это волноваться не стоило. Однако, камень психологической измены (а в том, что её возлюбленный запал на ту шлюху, она не сомневалась) висел на её шее тяжёлым грузом... Эх, Громойло, Громойло...

Сидя на чердаке, Валера Птолемеев уже по третьему кругу восстанавливал в памяти последние события.

Когда рынок полностью опустел, он и десятка три других продавцов и предпринимателей, торговавших с лотков на улице, направились к одному из складских помещений, рядом с которым сидел на складном стуле худощавый мужик в фуфайке, читающий затёртую до дыр брошюру Майкла Харнера. Усмехнувшись, он пропустил их внутрь и снова запер дверь.

Склад был забит разными сломанными ящиками и испорченными коробками; где-то в углу гнили овощи. Сейчас будут бить, понял Валера. Но за что?! Он много слышал о дедовщине в царской армии (сам он не служил ввиду врождённого косоглазия), но про дедовщину в рядах рыночных продавцов не слышал ничего. Однако о том, что законы здесь жёсткие, Валера знал: посреди главной рыночной площади уже пятые сутки подряд в страшной агонии умирал, будучи насаженным на кол, главный бухгалтер рынка, на чьей совести лежало серьёзное экономическое преступление.

И вот они окружили его, вслед за чем из их рядов выступил высокий, но худощавый, смуглый, но жилистый, по-мужски красивый, но с закатанными рукавами рубашки, с ярко-синими глазами, но в слегка грязных брюках мужчина лет тридцати пяти, чьё лицо было украшено густым проницательным взглядом. В детстве его главным кошмаром были осьминоги, приходящие из другого измерения, когда в комнате выключали свет. Они прятались под кроватью мальчика и вытягивали оттуда свои страшные щупальца, а он вынужден был с головой прятаться под одеяло и пронзительно кричать, и тогда прибегала его мама и сидела рядом с ним до тех пор, пока он не засыпал... Так же в рамках эксгумации его биографии нелишним будет упомянуть, что мужчина этот очень хорошо готовил и никогда не употреблял в пищу продукты искусственного происхождения, а при чтении рецепта блюда он мог почувствовать его вкус так же легко, как хороший музыкант слышит музыку, скользя взглядом по листку с нотами. Его страсть к приготовлению пищи зародилась в детстве, когда он попытался сварить манную кашу на кефире и был крайне удивлён, что ничего хорошего из этой затеи не получилось. Его родителей запинала до смерти банда пенсионеров около трёх лет назад.

– Нужно раздеться, – мягко сказал Валере этот мужчина.

[А в это же время:

– Раздевайтесь! – дрожащим от волнения голосом сказал он.

Девушка принялась стягивать с себя одежду, при этом хитро косясь на Громойло.]

– Я не дам, – пробормотал потрясённый Валера.

– Ты не о том думаешь, брат, – мягко продолжил мужчина. – Разденься и отойди вон к тем ящикам.

– Это инициация, – добавила стоящая рядом женщина.

– Инициация? Но куда? Для чего?

– Если ты собираешься работать с нами вместе, ты должен пройти через обряд посвящения, – сказал мужчина. – Моё духовное имя – Белый Спрут, я – главный шаман этого рынка. Если ты боишься обряда – мы не сработаемся.

Мозги Валеры принялись лихорадочно соображать. С одной стороны, он не хотел отказываться от такой неплохой работы, но с другой – он не хотел так же участвовать в каком-то дурацком обряде. Что они о себе возомнили? Кто бы мог подумать, что внутри обыкновенного рынка действует какое-то тайное общество!

– А если я откажусь?

Женщина в длинном грязном халате извлекла из-за спины длинный грязный нож. Никто не проронил ни слова.

– Мы оказываем тебе огромное доверие, предлагая вступить в наши ряды, – сказал Белый Спрут. – Если ты пройдёшь через ритуал посвящения... и если выйдешь из него психически здоровым и физически живым, перед тобою откроются многие тайны мира. Раздевайся.

Поняв, что терять ему нечего, кроме своей жизни, Валера дрожащими руками принялся расстёгивать рубашку.

– Трусы тоже снимать?

– Как хочешь.

Спустя две минуты, сутулясь ещё сильнее обычного, Валера уже стоял перед членами тайного общества в одном нижнем белье. Повинуясь кивку Белого Спрута, он отошёл к дальней стене склада.

– Закрой глаза и не открывай их до тех пор, пока я этого не разрешу! – повелел главный шаман.

"А если ты их откроешь – тебя зарежут", – продолжил его мысль Валера, теперь уже проклинающий себя за то, что связался по объявлению с этим чёртовым пингвином. Огромный нож в руках женщины ясно говорил именно о том, что у него есть только один выход из этого сарая: через инициацию. Но ведь он может умереть и в её процессе... Или сойти с ума...

Сжав губы, Валера сжал веки.

Драммер "Оркестрового Ямы" Саша Матусевич был очень необычным человеком. Прежде всего, он был конченым снобом. Если бы Саша не владел искусством игры на ударной установке столь хорошо, как это было в реальности, вопрос об его участии в группе вряд ли рассматривался бы при создании оной, но ввиду того, что кроме виртуозной техники владения инструментом, он так же являлся и другом детства Олега Белоносова, предложение оказалось неправильно построенным и автор не знает, как его закончить (хотя и мог бы, если бы постарался, просто долго думать неохота). У Саши были короткие, с рыжеватым отливом волосы, а лицо его, вытянутое и со впалыми щеками, всегда кривилось в пренебрежительной ухмылке. Разговоры с ним вести было весьма трудно. Вот, например, каким был их последний диалог с Пелагоном Громойло:

– Саш, у тебя нет работ Коржибского?

– Тебе? Нужны? Работы? Коржибского? Тебе?!

– Да.

– Да ты в них не поймёшь ни хера – с твоим-то уровнем интеллекта.

– Ты считаешь, что у меня низкий уровень интеллекта?

– По-моему, слово "интеллект" к тебе вообще неприменимо...

– Интересный ты человек...

– По сравнению с такими обывателями, как ты – конечно.

– Ты что, считаешь себя лучше всех?

– Йоп! Как вы мне все надоели... Нижние уровни... Ты Уилбера читал? Нет? А ты хоть что-нибудь, кроме Блаватской читал, а? И с этими дебилами я играю в одной группе... Запомни, ты, мальчик: я не СЧИТАЮ себя выше вас, потому что я и ЕСТЬ выше вас. Мы все находимся на разных ступенях интеллектуальной иерархии, сколько же можно вам объяснять! Кто-то выше, кто-то ниже... Если использовать метод аналогий, ты учишься классе так во втором... ну ладно, ладно, в пятом... а я уже аспирантуру заканчиваю. При этом я не могу сказать, что я лучше тебя. Но я ВЫШЕ. Так что иди, дуй в свою трубу, школьник... А Коржибского – или Кожибского, как его там правильно-то зовут? – читай сам; я такие детские тексты не воспринимаю.

С женским полом же Саша вообще предпочитал не разговаривать и никаких близких отношений с ними не поддерживал. О его интимной стороне жизни никто ничего не знал. За участие в группе, начиная с некоторых пор, ему платили остальные участники – по сорок киловатт за репетицию.

Закрыв глаза, Валера стоял в одних семейных трусах в прохладном помещении склада. Кто-то начал отстукивать на ящиках и коробках странный этнический ритм, два голоса начали подвывать. Неожиданно что-то мерзкое и мягкое ударило Валеру в плечо и растеклось по телу. Он едва не открыл глаза, но страх пересилил это желание...

Очередной удар пришёлся в живот, следующий – в голову. Странная масса стекала по лицу Валеры на его дрожащие губы, и он вдруг понял, что они кидают в него испорченными помидорами. Разгадка тайны принесла некоторое облегчение, но её банальность вызвала интеллектуальную брезгливость – неужели нельзя было придумать ничего посерьёзней? Валера предположил, что даже если он откроет глаза – они всё равно ничего с ним не сделают. Это всё – игра, не более того. Но тем не менее он никак не решался проверить свои предположения на практике, ибо эти люди могли оказаться просто бандой базарных маньяков и убить его только ради слепого следования своим квазиэтническим догмам. Поэтому Валера продолжал терпеливо сносить помидорную атаку...

До встречи с Олегом, его супруга Светлана была очень скромной и тихой (можно даже сказать, запуганной) и к тому же на семь лет его старше, так что в ней он видел не только любимую супругу, готовую помочь в тяжёлые минуты, но так же и мать, и старшую сестру. Как и муж, Светлана часто страдала от острых приступов метафизической депрессии и иногда их график даже совпадал, и тогда они оба лежали, обнявшись, на диване или на пару сидели в искусственной утробе, обливаясь слезами и потом. Раньше Олег не допускал жену в своё сакральное убежище, но однажды проявил снисходительность и теперь иногда позволял ей входить туда вместе с ним, но никогда – раздельно. Втайне от него Светлана планировала соорудить вторую псевдоматку – для себя, потому что ей тоже понравилось местонаходиться с таком необычном сооружении. Детство у неё было очень трудным. Отец пил, мать была воровкой... В двенадцать лет её предков лишили всех родительских прав, а Свету отправили в подмосковный приют, откуда она спустя год сбежала и подалась в Сибирь, где оставалась и поныне. На протяжении трёх лет девушка была наложницей в гареме новосибирского царя Леонида – до тех пор, пока его не сверг двоюродный брат Леонид Второй. В связи с антирабовладельческой политикой последнего гарем вскоре был распущен, а всех наложниц наградили выходным пособием и устроили на курсы парикмахеров, так что сейчас Света честно трудилась в крупном салоне мод, зарабатывая на жизнь созданием и укладкой причёсок разным состоятельным дамам, что и являлось одной из основных причин её многочисленных и частых депрессий. Свою работу она рассматривала исключительно как наказание и шла на неё каждое утро с обречённостью Сизифа. Все эти модные бабы, жёны нефтяных магнатов, её жутко раздражали, но своё отношение к ним Света держала глубоко в душе. Наш мир она считала чистилищем, а иногда даже адом – когда депрессия была наиболее сильна. Искусственная утроба, сооружённая мужем, Свете очень помогала. Ещё она иногда наклеивала антидепрессанты, но обычно предпочитала справляться с депрессиями без каких-либо химических средств, а своими методами, о которых речь пойдёт позже. До того, как встретиться с Олегом, Света недолго сожительствовала с Владимиром Муравьенко. Её мироощущение было настолько исковерканным, что иногда она воспринимала свою жизнь так, словно не шла по ней, как по метафоре дороги, а будто её тащили по ней за волосы или на верёвке, один конец которой обвивал её запястья, а второй был привязан к машине. Ох, если бы она только могла добраться до водителя...

"Когда же мне можно будет открывать глаза? – по-прежнему принимая на себя удары помидоров, думал бомж Валера. – Лучше бы и правда я трусы снял, как и советовали, а то они теперь грязные..."

Наконец с большим трудом Пелагону удалось извлечь несчастную девушку из ксерокса. Одна рука у неё была короче другой сантиметров на пять, а живот почему-то был прозрачным и в целом напоминал учебное пособие по анатомии.

– Ты всё-таки меня скопировал! – прошептала "Лариса", присаживаясь. – Я сразу поняла, что ты психопат чёртов! Я на тебя в суд подам!

Громойло застыл, как громом поражённый. Дело приняло совершенно неожиданный оборот. Тем временем девушка испуганно ойкнула, увидев сперва укороченную руку, а затем – прозрачный живот. Её губы мелко затряслись.

– Ты... ты..., – забормотала она.

Но Громойло уже и сам понял, что совершил страшную ошибку, расплачиваться за которую ему придётся всю свою жизнь, причём, возможно, в самом буквальном смысле. Он чувствовал себя как человек, который чисто из любопытства приделал к потолку петлю и сунул в неё свою голову (допустим для того, чтобы попытаться понять, что чувствует самоубийца), а потом одним неосторожным движением опрокинул табуретку.

– Я... я..., – испуганно забормотал он в ответ.

В это время в дверь снова постучали. Пелагон застыл, как вторично поражённый громом. Неужто клиент? А вдруг большой заказ? Что же делать?!

– Не надо, не подавай на меня в суд! – быстро заговорил он. – Я... я оплачу гендиз... Тебе всё восстановят... Я люблю тебя... Давай жить вместе!

– Громойло, твою мать, а ну открывай! – донеслось из-за двери. – Я слышу, как ты там базаришь!

Это был Вахтанг, глава их биоксероксной компании. Громойло заметался по помещению как раненый гусь; его наклон, казалось, стал ещё сильнее.

– Открывай-открывай! – злобно пробормотала Лариса. – Это твой начальник, да? Сейчас я ему всё расскажу. И покажу! – она подняла вверх свою искалеченную руку и помахала ею.

– Тшш! Тшш! – зашипел Пелагон испуганно. В такую дурацкую ситуацию он не попадал ещё ни разу. А ведь прав был Стас, когда говорил, что лучше ему теперь вообще забыть о половых отношениях с женщинами... Боже, что я натворил! Что я натворил!

– Если ты не откроешь, я начну громко и чувственно стонать! – предупредила клиентка и вдруг действительно начала стонать громко и чувственно, при этом нагло смотря Пелагону прямо в глаза и иногда выкрикивая: – Глубже, да, да, милый, глубже!

Громойло продолжал испуганно метаться по помещению, не зная, что делать. Ну всё, конец, теперь шеф его уволит!

Стук в дверь возобновился. Проклиная всё на свете, Громойло сорвал с себя пиджак и, набросив его на плечи девушке, помчался к двери. Смерив его суровым, но одновременно и завистливым взглядом, стройный молодой кавказец вошёл в помещение.

– Ты охуел, да, брат? – удивлённо поинтересовался он у Пелагона, окидывая взглядом сидящую на столе девушку с прозрачным животом и короткой рукой. Однажды закончив специальный курс по психологии для бизнесменов, Вахтанг сразу понял, что произошло. – Ты на хуя бабу сэбэ отксэрил и тэпэрь её ебёшь, ты, конь наклонный?! – он вдруг ударил Громойло ладонью по лицу. Лариса испуганно вскрикнула. – Ты чё хочешь, а? Ты чё, крутой тут самый, а? Здэсь Я самый крутой, понял, а ты – ныкто, ты – ныкто, понял, да? Я тэбя, козла орбитального, на работу взял потому, что ты, мудила, в одном подъезде со мной живёшь, а ты, мудила, мэня подставил! Подставил – мэня! На мою биомассу сэбэ шлюху отксэрил!

– Я всё возмэщу, Вахтанг! – почему-то тоже с акцентом забормотал Пелагон, отступая под градом напористых пощёчин. Свою вину он осознавал, поэтому сопротивления не оказывал. – Всё возмэщу!

– Да даже бить тебя протывно! – скривился Вахтанг. – Ты уволен, мудак. И забырай эту свою калэку, и чтоб я тэбя больше здэсь не видел, ыначе башку снэсу на хрен. Хуярь отсуда, мутант! Заходыте, пожалуйста! – обратился он к испуганно заглядывающему в дверь клиенту.

– Пойдём отсюда! – прошептала Лариса, закутываясь в пиджак и хватая Пелагона за руку. Она тоже очень испугалась грозного Вахтанга. – Пойдём!

А Вахтанг тем временем закатывал рукава рубашки, готовясь встать за ксерокс сам.

– Можешь открыть глаза! – раздался голос Белого Спрута.

Валера послушался его совета, хотя его уязвлённая гордость, а вернее так называемое чувство собственного достоинства (оно же "чувство собственной важности") было позорно посрамлено. Итак, он стоял в одних трусах, весь измазанный помидорной жижей посреди склада, в окружении незнакомых ему людей, стучащих по ящикам. На некоторых уже были надеты разные маски. Урбанистическая инициация, понял Валера.

– Теперь ты должен встать! – улыбнувшись ему как старому другу, сказал главный шаман рынка. – Можешь сам выбрать себе тайное имя, любое, какое захочешь. Потом помоешься из шланга, вон там, в углу...

– Это... это всё? – уточнил Валера.

– Будут и ещё испытания. Вся наша жизнь – испытание, а Земля – полигон. Какое ты хочешь духовное имя?

Валера задумался.

– Я хочу, чтобы меня звали Крыса Карасик! – выдавил наконец он. Этим желанием Валера был беременен с детства – и оно могло вот-вот сбыться. В школе его все дразнили кличкой "Холера", но он мечтал о том, чтобы все его называли Крысой Карасиком.

Никто не стал спрашивать, почему его выбор остановился именно на этом нелепом сочетании, а вместо этого все зааплодировали ему. Поруганная гордость вернулась на своё место, и теперь Валера стоял посреди склада с таким выражением лица, как будто он только что нашёл средство борьбы с виртуальной эпилепсией. В нём вдруг проснулось желание запеть, и, разверзнув уста, он издал протяжный звук: "Аааааааа", слегка вибрирующий от кипевших эмоций и затрагивающий диапазон нот от "ре" до "соль". Просуществовав не более тридцати секунд, звук скончался, а Крыса Карасик самодовольно потряс кулаками, сим жестом как бы поставив заключительный аккорд в этом действии.

Его пение, столь похожее на оперное, произвело неизгладимое впечатление не только на Белого Спрута, но и на остальных торговцев. Валера был чрезвычайно горд собой. Теперь оставим его наедине со своей гордостью.

Спустя десять минут после того, как она раздосадованной пулей вылетела из дверей биокопировального центра, Ира вдруг поняла, что зверски хочет мороженого. Быстро купив одно эскимо, девушка принялась энергично его поглощать, при этом остывая не только физически, но и психологически, так как мороженое она выбрала не простое, а с лёгким транквилизатором. Теперь Ира понимала, что погорячилась. Да она просто ревнует! Возможно, на самом деле Громойло [она всегда называла Пелагона по фамилии, поскольку его фамилия ей очень нравилась, и девушка со сладостным нетерпением ожидала того дня, когда тоже станет "Громойло"] и не проявлял никакого интереса по отношению к той бабе, а когда он так нагло ухватил её за жопу... ну, может, он просто помогал ей таким образом влезть в сканер... не имея при этом никаких нездоровых мыслей... как показалось ей, Ире... Может, вернуться? Наверное, та баба уже ушла вместе со своим клоном...

Мимо трусцой пробежал улыбающийся "двадцатилетний", и хорошее настроение быстро вернулось к Ире. Она не умела долго обижаться, особенно на Пелагона Громойло, пускай тот и был порядочным мудаком. "Я люблю тебя, Громойло!", думала она, вновь направляясь к месту его работы со счастливой улыбкой на юном девичьем лице. Была она настолько поглощена своими мыслями, что не заметила ни своего возлюбленного, ни его новую пассию, которую он тащил за собой с упрямством судового буксира. Пассия эта была одета лишь в пелагоновский пиджак на голое тело и была босиком. Они тоже не заметили Иру, хотя друг с другом едва ли не столкнулись. Они спешили непонятно куда, стремясь убежать как можно дальше от грозного Вахтанга, чей справедливый гнев преследовал их даже сейчас. Тома, которую Громойло для себя окрестил "Ларисой", тоже испытывала сильный стресс, и на то у нее было несколько причин:

1. Её нагло скопировали.

2. У неё был прозрачный живот и левая рука сантиметров на семь короче правой.

3. Её оскорбили, назвав "шлюхой".

Но вообще-то речь пока не о ней (тем более, до неё быстро дошло, что бояться-то ей нечего и она потащила Громойло в ближайшее отделение милиции, где подала на него заявление). Речь пока об Ире. Итак, Ира стремительно вошла в раскрытые двери здания, где арендовали помещение работодатели её возлюбленного. На её губах вопросительной слюною висел новый вопрос, который она жаждала задать Пелагону: хотел бы он, чтобы его звали Котофей Котофеич Котофеев? Девушка сама не знала, откуда к ней этот вопрос явился и для чего его вообще нужно было задавать Громойло, и если бы её спросил об этом кто-то посторонний, она, возможно, засмущалась бы, так как всегда сначала делала, а потом думала. Буквально тут же её иррациональная голова породила ещё один вопрос: хотел бы ты, чтобы твоей женой была Василиса Премудрая? Интересно, что он ей ответит? Влетев в помещение, Ира уже готова была с ходу выкрикнуть свой первый вопрос, но, увидев на месте Пелагона огромного молодого кавказца (который, насколько ей было известно, являлся громойловским боссом), застыла на месте подобно жене Лота.

– А... а где Пелагон? – выдавила наконец она.

– А, прывет! – воскликнул кавказец. Пару раз он видел, как она приходила к Громойло, и поэтому её узнал. – Ты хочэшь знать, гдэ этот мудила? Уволил я его, уволил! Только что! Тэпэрь вот сам работать вынуждэн!

– Уволили? – пробормотала девушка удивлённо. – За что?

– Да прэдствляешь, – кавказец вылез из-за стола и, приблизившись к ней, доверительно обнял за узкие плечи; ему явно хотелось выговориться, – прихожу я сюда, а двэрь закрыта. Я, значит, своим ключом её открываю, а он бабу сэбэ отксэрил и ебёт её, прэдставляешь? Раком поставил – и ебёт, прэдставляешь? На рабочем месте прямо! Двэрь закрыл – и ебёт, прэдставляешь?!

У Иры задрожали губы.

– Как... Как? – забормотала она. Неужели Громойло скопировал себе ту шлюху? Неужели её магия не сработала, и он оказался способен на половой акт с какой-то другой женщиной?

– Ну, я их обоих вышвырнул, а мудиле этому по роже надавал! Слушай, красавица, у нас тут рабочее мэсто освободилось – нэ хочешь поработать?

– Нет, нет, спасибо! Спасибо! – выскользнув из его объятий, Ира некоторое время стояла, не двигаясь, а затем помчалась прочь из этого ужасного помещения. Громойло изменил ей! Он за это ответит, сволочь! Ох, как ответит! И её месть будет страшна! Ох, как страшна...

Помнится, это был шок для всех участников "Оркестрового Яма": барабанщик Саша Матусевич заявил о своём уходе от них, причём перед самым выступлением. Они уже подключали инструменты, готовясь настраиваться (действие происходило в небольшом баре), когда Матусевич вдруг встал из-за ударной установки и поднял обе руки вверх, как бы воззвав таким образом к тишине. Народ в зале пока отсутствовал, так как бар открывался только через час, и кроме участников группы в зале никого не было (персонал находился в подсобке).

– Короче, я от вас ухожу! – объявил Матусевич. – Причём, немедленно! – поднявшись из-за своей установки, он с наслаждением потянулся.

– Э? – удивлённо изрёк Олег, у которого сегодня было просто отличное настроение.

– Надоело мне с вами играть! Барабаны потом мне привезёте. Всё, я пошёл! – и Матусевич направился к двери.

Побросав инструменты, все бросились за ним.

– Но ты не можешь... ты не можешь сорвать выступление! – задыхаясь от волнения, прошептал Громойло.

– Сыграете без меня!

– Без барабанов?! – завопили у ужасе все.

– А почему нет? Да отцепись ты от меня, ничтожество! – рявкнул он на Пелагона, который пытался ухватить Матусевича за плечо. – Вы ничего из себя не представляете, понимаете? Мне с вами не-ин-те-рес-но!

– Как это "ничего не представляем"? – возмутился Громойло.

Окинув его презрительной улыбкой, Матусевич окинул не менее презрительными улыбками и остальных, после чего заявил:

– Ну, единственный из вас, кто хотя бы ЧТО-ТО из себя представляет – это Белоносов. А остальные... – он скривился.

– Почему это я ничего из себя не представляю? – продолжал возмущаться Пелагон. Что же касается их басиста Стаса, он по жизни был очень спокойным и миролюбивым и ни с кем никогда не спорил. Поэтому он просто стоял и дружелюбно улыбался.

– Да потому что ты никто! Ты – обыкновенный паразит! Ты только потребляешь, но не производишь. А Белоносов – пускай херню, но всё-таки хоть что-то делает... Песни там сочиняет, музыку...

– А я на саксе играю!!!

– Чужую музыку и дурак сыграет! – отрезал Матусевич. – Чтобы в трубу дуть – много ума не надо. А я себя дураком не считаю и мне исполнять чужую музыку надоело! На-до-е-ло!

Олег вдруг сгрёб его за грудки и прошипел:

– Сволочь, ты чё людей унижаешь?

Несмотря на то, что Олег был в два раза его больше, низкорослый и довольно тощий Матусевич отнюдь не испугался.

– Это не я их унижаю, – сказал он. – Они сами себя унизили и продолжают унижать. Ты только посмотри на них!

Олег посмотрел. Стас стоял и улыбался до ушей, как даун, а насупившийся Громойло клонился вперёд так сильно, что казалось – ещё немного, и он рухнет мордой вниз. Впечатление они действительно производили не особо интеллектуальное. Но всё же Олег не позволил себе сконфузиться, хотя Матусевича и отпустил. Встряхнувшись, словно мокрая кошка, тот снова обозрел всех собравшихся вокруг него мужчин пренебрежительным взглядом и продолжил:

– Я же вовсе не хочу никого оскорблять! Я просто констатирую факты. Если вы на меня обижаетесь – это ваши личные проблемы.

– Я тебе щас дам такие "факты", такие "проблемы"! – закричал возмущённый Громойло. – Почему это ты считаешь себя выше меня? Почему говоришь, что я из себя ничего не представляю? – похоже, Матусевич задел его за живое, коли он так разнервничался.

– Да потому что так и есть. Единственное, что в тебе оригинального – это твой наклон, но, в принципе, если разобраться, это просто плагиат с Пизанской башни. А в целом для общества ты как аппендикс, понимаешь? Ты. Не. Ну. Жен. Врубаешься? Всё! И сказать-то тебе нечего, потому что я прав.

– Опять всё по новой! – прошипел Олег. Вообще, он был очень добрым человеком, но если его завести, становился опасным и неконтролируемым и теперь пытался удержать себя от решительного шага, а именно – от сокрушительного удара в челюсть Матусевича. – Так почему же ты возомнил себя выше нас? Ладно, я пишу стихи, музыку, согласен... Но ты-то ведь и сам ничего не производишь, а тоже только потребляешь, так какого же хера ты тогда наезжаешь на Стаса с Пелагоном?

– Я был о тебе лучшего мнения, – Матусевич поморщился. – Понимаешь, мне просто уже нет никакого смысла что-либо производить, потому что я выше всего этого. Понимаешь ты это своей тупой башкой? Допустим, есть люди, на которых... Йоп, для дебилов всё разжёвывать приходится... Короче, когда эти... ну, эзотерики какие-нибудь начинают своё развитие, им лучше отказаться от разных там мирских удовольствий, так? Ну, там, от наркотиков, Матрицы, водки, баб, ну, вы меня понимаете. Потому что они считают, что им это мешает, и если они хотят нормально развиваться, то должны своими поступками своим мыслям соответствовать, так? А если вдруг он после большого периода аскетизма снова чего-нибудь нажрётся и сам же будет с этого обламываться, то он как бы шаг назад сделает. Но есть такие люди, которые называются святыми, да? Они могут и выпить, и покурить, но им уже по фиг, они к этому не привязаны, на них это никак не повлияет...

– Ты хочешь сказать, что ты святой?! – взревел Громойло.

– Йоп! Вот опять ты меня неправильно понял. Я не святой. Просто я тоже нахожусь за пределами всех этих чёртовых психологических типов, понимаешь?

– И кто ж тебе сказал, что ты там находишься? – уточнил Олег.

Помолчав немного, Матусевич спросил, сочувственно улыбнувшись:

– А разве этого и так не видно?

На такой вопрос ни у кого не нашлось ответа. Даже у Олега – и у того пропала вся охота бить этого придурка с манией величия.

– А если хотите, чтобы я играл в вашей дурацкой группе, тогда платите мне за каждую репетицию, потому что я – лучший "живой" барабанщик во всём этом дурацком городе! Тогда я буду на вас как бы работать и возникать не буду, – закончил свою речь Матусевич.

Посовещавшись, остальные музыканты решили согласиться на это предложение, ибо иначе поступить просто не могли. С тех пор Матусевич на репетициях вёл себя прилично. О повышении "оклада" он, слава всем богам, не заикался.

Саша Матусевич... Все его терпеть не могли, в том числе и его мама, с коей он до сих пор проживал и которая и сама была порядочной стервой. Её любимым занятием было ходить в магазины и ругаться там с продавцами. Даже если ей ничего не нужно было покупать, она всё равно проводила в предприятиях торговли часа по два ежедневно, бдительно следя за поведением продавцов. И не приведи Господь им некорректно отнестись к какому-нибудь покупателю – Галина Иосифовна была тут как тут. Продавцы боялись, и в её присутствии вели себя ниже воды и тише травы, потому что – если кто-то из них не следовал аксиоме "покупатель всегда прав" – мать Матусевича тут же вступала с ними в жёсткую дискуссию, по результатам которой писала заявление директору. С сыном она так же постоянно конфликтовала. Ещё она, будучи жутким ипохондриком, обожала ходить по больницам, где ругалась с врачами и прочим персоналом. Так же Галина Иосифовна очень часто судилась с кем-нибудь, неизменно выигрывая все процессы. На эти деньги она и жила. Кроме того у Саши был младший брат, который снимал квартиру и жил от своей семьи отдельно. Он тоже был музыкантом и играл на скрипке в группе "Отцы" – той самой, которая сейчас использовала для записи саксофон Пелагона Громойло..

Вся в слезах, Ира долбилась в дверь ещё одной Иры, которая жила в соседнем подъезде, была старше её на семь лет и обладала достаточно глубокими познаниями в колдовстве и астрологии. Именно эта женщина и обучила нашу несчастную героиню начальным навыкам практической магии. В её компьютере даже стояли какие-то мощные программы по магии вуду

Наконец, ещё одна Ира соизволила открыть дверь. Она была высокая и утончённо красивая – в отличие от уже знакомой нам Иры, которая была маленькой, худенькой и производила впечатление невзрачного тринадцатилетнего подростка, хотя ей было уже шестнадцать.

– Что-то случилось?

Рыдая, Ира проскользнула в коридор и закричала:

– Ваша магия не сработала! Сегодня он обладал женщиной! Я Вас убью, убью, убью! – и она принялась бить ещё одну Иру кулачками в грудь.

Такой бурный выплеск эмоций не произвёл на женщину совершенно никакого впечатления. С высокомерной усмешкой глядя на свою юную "подругу", которая уже схватила её за грудки и истерично трясла, она произнесла холодным тоном:

– Ты от меня свои лапки-то оторвать изволь, мадемуазель!

После того, как история с незаконным копированием получила законное окончание, Пелагон Громойло снова остался один в своей квартире. Для выплаты компенсации его через суд принудительно устроили работать санитаром-по-вызову в службу неотложной психотерапии, чему наш герой даже несколько обрадовался, поскольку общение с людьми, чей психологический статус отличался значительной нестабильностью, могло оказаться весьма полезным для него в плане постижения реальности (об одном дежурстве Пелагона ты сможешь прочитать в приложении №2). Конечно, огромным минусом было то, что работать приходилось в две смены и что восемьдесят процентов зарплаты автоматически перечислялось на счёт пострадавшей, но сама экзотика новой работы с лихвой оправдывала все недостатки. Две смены Громойло уже отработал и был более чем счастлив. Все тревоги отступили, Пелагон снова жил сегодняшним днём, всецело пребывая здесь и сейчас. Это даже хорошо, что он больше не работает на Вахтанга. Кто бы мог подумать, что его сосед окажется таким скотом? Да и все три эти Тамары – стервы ещё те.

Без саксофона Громойло очень скучал, но всё никак не решался позвонить Паше Королёву, а ведь с той поры, когда он дал ему на время свой сакс, прошло не только десять дней, но и шёл уже одиннадцатый... Эх, зря я повёлся на его просьбы... А вдруг он что-нибудь сломает? Словом, от всех этих тревожных мыслей Громойло не находил себе места.

Под конец двенадцатого дня он не выдержал и набрал номер Королёва. Было восемь вечера, и Пелагон только что вернулся с работы. Отец Паши ответил, что тот ушёл к своей новой подружке, а где она живёт, ему не известно. Громойло отключился и тревожно засопел, после чего сконнектился с "Нехилом", вокалистом группы, в которой играл Паша. Тот сказал, что альбом они записали ещё два дня назад и что – насколько он в курсе – Паша собирался отвезти ему саксофон в тот же вечер.

– Но у меня его до сих пор нет! – вскричал Громойло.

– А я-то при чём? – отрезал Нехил. – Я у тебя сакс не брал, так что не нужно говорить со мной в таком тоне, словно это Я что–то тебе должен!

– Но вы же в одной группе! – ахнул Громойло, потрясённый таким хамским отношением не столько к своему музыкальному инструменту, сколько к своей персоне как таковой. – Я дал вам сакс на десять дней, а прошло уже двенадцать! Что это за отношение к чужим вещам? Он мог бы мне и записку оставить, в конце концов, или на автоответчик надиктовать что-нибудь! А где живёт эта его новая луна? Его фазер сказал, что он у неё.

– Да хрен её знает. Но в девять у нас репетиция, так что можешь забежать.

– В "Звезду"?

– Ну да.

– О'кей, – вздохнул Громойло и отключился.

У него были нехорошие предчувствия. Чтобы как-то отвлечься (ведь впереди у него – ещё целый час свободного времени), Пелагон решил подняться на чердак к Валере и заодно попросить того одолжить ему на время педальный вертолёт.

За ту неделю, что Валера работал на рынке, ему удалось прилично подзаработать и теперь возле люка, ведущего на чердак, даже торчала кнопка звонка, на которую Громойло с некоторым изумлением вынужден был нажать. Он не был здесь уже дней пять и поэтому от удивления едва не упал с лестницы, когда люк открылся и вместо мужского лица там нарисовалось женское.

– Э... Валера дома? – растерянно поинтересовался Пелагон.

– Да, дома, – ответила неизвестная ему дама, глядя на него не менее удивлённо, чем он на неё. – А как о Вас доложить? – похоже, она не собиралась запускать его внутрь без соответствующего разрешения.

– Скажите, что пришёл я, Пелагон.

Нагло захлопнув крышку люка, женщина удалилась, а Громойло, как последний кретин, остался стоять на лестнице. Неужели и Валера завёл себе луну? Вот это да!

Наконец люк снова отворился и в нём появилась улыбающаяся физиономия Валеры.

– Залезай! – он протянул Пелагону руку.

Очутившись на чердаке, Громойло недоумённо заозирался, пытаясь понять, тот ли это чердак, на котором он уже бывал столько раз, или не тот. Вместо древней железной кровати стояла дорогая софа, грязные доски пола скрывал красивый коричневый палас, потолок украшала экзотической формы люстра...

– Вижу, ты удивлён! – самодовольно улыбаясь, произнёс Валера. На нём были роскошный халат и тапки. – Это Натали, моя любовь! Натали, познакомьтесь, это Пелагон, он живёт внизу.

По тем интонациям, которыми он украсил слово "внизу", у Громойло сформировалось ощущение, что жильцов всех нижних этажей Валера за людей уже не считает. "Ну вот только ещё одного Матусевича мне не хватало", – подумал он, с ужасом глядя на своего бывшего друга.

– Очень приятно! – произнесла, приближаясь к ним, Натали, но – опять же – по её интонациям не было похоже, что она рада знакомству с такой неординарной личностью, как Пелагон Громойло; по её интонациям, скорее, было похоже, что Пелагон Громойло ей, наоборот, крайне неприятен, и чувство взаимной неприязни, надо заметить, было взаимным. – А где Вы работаете?

– Санитаром-по-вызову! – выпалил Громойло и внутренне усмехнулся, глядя, как испуганно отшатнулась от него эта женщина. – Ну ладно, я, пожалуй, пойду. Смотрю, я не вовремя...

Обняв Пелагона за плечи, Валера отвёл его в сторону и зашептал:

– Ты, Пелагон, не обижайся, но... Понимаешь, я теперь другой человек, я как бы заново родился. Главное в жизни – это хорошо устроиться, я это только сейчас понял. А все эти книги... можешь забрать их себе! Мне они больше не нужны. Теперь я зарабатываю деньги для семьи, мне больше некогда читать всю эту муть... Разумному человеку книги не нужны.

Услышанное повергло Пелагона в шок, но в то же время и обрадовало, поскольку предложение бывшего друга забрать все его книги означало так же и то, что он мог забрать и несколько раритетных изданий по философии, которые Валера раньше даже не давал ему читать, а только показывал издали обложки. "В нём никогда не было внутреннего стержня, – думал Громойло, радостно семеня за новоявленным бизнесменом навстречу двум огромным коробкам с книгами, – поэтому он так быстро и расстался со своим прошлым... Надо же: два высших образования, а торгует на базаре..." [Сам же Громойло имел корочки бухгалтера, но по специальности никогда не работал.]

Валера помог Пелагону спуститься с чердака и захлопнул люк. Громойло был достаточно сильно обижен на него, так как всем своим поведением Валера показал, что больше не желает с ним общаться. Подумать только: не прошло и двух недель, а он уже так изменился! Ну и времена настали...

Затащив книги домой, Громойло тут же принялся их рассматривать. Всего книг было около сотни, из них примерно половина – на микродисках и стержнях. Двухтомник Евланова, трёхстержник Гессе... Тут Пелагон вспомнил, что поднимался к Валере, чтобы попросить одолжить ему педальный вертолёт, на котором он и хотел отправиться на поиски своего саксофона. Его лёгкие устали от бездействия; привыкшим к тяжёлой работе, им было скучно всего лишь дышать, им хотелось во что-либо дуть. Вздохнув, Громойло снова поплёлся на чердак. Он не любил общественный транспорт, а идти в "Звезду" пешком было глупо, поэтому он и хотел воспользоваться педалётом Валерия. Всё равно тот им не пользуется...

– Забирай его себе! – великодушно заявил работник рынка, подтаскивая вертолёт к дыре люка. – Мы с Натали собираемся в конце месяца покупать флайер, так что эта рухлядь только место занимает, – он так и лучился от осознания своих величия и доброты.

От подарков грех отказываться, но Пелагону было неудобно забирать вертолёт просто так, тем более если он изначально не рассчитывал на подарок. Но принять деньги Валера отказался, и, с педалётом на руках, блаженно улыбающийся Громойло вновь попёрся к себе. Жизнь налаживалась. "Ещё бы жену себе найти, – думал Пелагон, – и больше ничего не надо. Работа у меня есть, личный транспорт теперь тоже имеется..."

Но, увы, никакой подходящей женщины у него на примете не было. Более того, после истории с тремя Тамарами он вообще не мог смотреть на женщин без негативной окраски. И тем не менее мечтал о них...

Без пятнадцати девять Громойло вынес педальный вертолёт на балкон, закрыл за собою дверь и ловко оседлал летательный агрегат. Права на вождение лежали в левом кармане его рубашки (клетчатая, навыпуск). Поставив ноги на педали, он принялся быстро их крутить, отчего лопасти над его головой пришли в стремительное вращение. И вот педалёт взлетел...

Спустя десять минут Пелагон пошёл на посадку. Несмотря на то, что он уже достаточно давно не управлял летающим транспортным средством, к вертолёту Валеры он привык быстро, и тот летел между домами с грациозностью бабочки. Правда, один раз Громойло едва не врезался в столб, но вовремя успел вырулить...

Приземлившись на дорогу, Громойло резво покатил к "Звезде", небольшому Дому Культуры, где должны были репетировать "Отцы". Пропеллер он отключил и теперь использовал педалёт исключительно как наземное средство передвижения, ибо тот, собственно, и был своего рода амфибией, похожей на модифицированный трёхколёсный велосипед для взрослых.. Дневные лампы одна за другой тихо гасли, а те, что должны были остаться включенными, медленно переводились в ночной режим. Улица, по которой ехал Громойло, была не слишком оживлённой. Возле продуктового магазина тусовалась компания "зомби". Что движет этими фанатами старых фильмов ужасов, Пелагон никак не мог понять; воистину, пути Господни неисповедимы... Эти люди (в основном, молодёжь от четырнадцати до восемнадцати лет) накладывали на лицо соответствующий обличию мертвецов грим и бродили по улицам очень медленно, растопырив верхние конечности как медведи-шатуны и всегда толпами, издавая при этом утробное рычание. Никакого физического насилия по отношению к прохожим они не применяли, но насилие психологическое место имело. Обычно, окружив толпой какого-нибудь гражданина, "зомби" долго толкались вокруг него, стонали и рычали. Подобные шуточки длились до тех пор, пока жертва не начинала плакать или срываться на истерику – лишь после этого "зомби" позволяли ей покинуть их круг и медленно ковыляли прочь, переваливаясь с боку на бок. Некоторые для замедления рефлексов пользовались какими-то антистимуляторами.

Подъехав к крыльцу ДК, Громойло подхватил педалёт подмышку и потащился вместе с ним внутрь.

– Куда прёшься??! – тут же завопила вахтёрша, эпилептоидного типа женщина лет тридцати с небольшим. Её муж, будучи уверенным, что почти все болезни людей проистекают от вертикального способа существования, столь противоестественного для позвоночных животных, уже третий год передвигался на четвереньках. Своей жене он постоянно читал проповеди и этим страшно надоедал, поэтому её природная агрессивность от регулярных упрёков становилась ещё более яркой и теперь неконтролируемой лавиной изливалась на Пелагона Громойло. Вообще, идеи Братства Четвероногих в последнее время становились в цивилизованном мире всё популярней, то есть имел место странный перевёртыш: хомо сапиенсы становились на четвереньки, а обращённые животные обретали прямоходячесть. Разные социологи и футурологи даже пророчили, что спустя какое-то время Animal sapiens станут господствующим видом, в то время как так называемая человеческая раса деградирует до уровня обезьян.

– Мне на репетицию нужно!

– Нечего тут шляться, тем более с вертолётами! Нет здесь никого!

– Как – нет? – удивился Пелагон. – Музыка ведь играет! Это мои друзья, мне к ним срочно пройти нужно!

– Ничего не знаю. Мне приказано не впускать посторонних.

– Ну, позовите кого-нибудь из участников группы, они вам скажут, что я их друг...

– Почему это я должна кого-то звать? – возмутилась вахтёрша. – Я здесь сижу не для того, чтобы быть девочкой на побегушках, а для того, чтобы охранять ДК от посторонних! – в её руках появился снотворник.

– С чего это вы решили, что я посторонний?

– А с того, что я вас вижу в первый раз.

– Да я же сюда часто захожу! – завопил Громойло. – Вы меня уже видели раньше!

– Не припомню что-то. Хотите чтобы я вызывала милицию или сами уйдёте?

– Это Дом культуры или что?! Я – музыкант, мне нужно попасть на репетицию!

– Да какой вы музыкант? И вообще, чего это вы так наклонились? Что вы там высматриваете?

– Да пошла ты к чёрту! – отрезал Громойло и поспешно выбежал на улицу, так как вахтёрща уже целилась в него из снотворника. На улице он быстро оседлал педалёт и полетел к окнам второго этажа, где в актовом зале и репетировала группа "Отцы". Исполняли они музыку ещё более странную, чем "Оркестровый Яма".

– Смотрите, смотрите, Громойло! – воскликнул Клим Макавеев, прекращая от изумления нажимать на клавиши и тыча пальцем за окно.

И правда – на уровне второго этажа, прямо перед их окном, восседал на педальном вертолёте Пелагон Громойло, саксофонист "Оркестрового Ямы". Бешено вращая педали, он правой рукой придерживал рычаг, обеспечивающий педалёту полную недвижимость в пространстве, а левой махал так, что и дураку было ясно – он требует немедленно открыть окно, дабы в него можно было влететь. Побросав инструменты, все – в том числе и присутствующие в помещении девушки – бросились к окну и настежь распахнули его створки. Громойло тут же отпустил рычаг и педалёт стремительно влетел в репетиционную комнату, после чего с шумом рухнул на стулья, напрочь их раздавив. Под смех и визг присутствующих, Громойло выбрался из обломков мебели и принялся испуганно осматривать педалёт. Слава Богу, тот, кажется, был в порядке.

– Ну ни хрена ты лётчик! – выдавил наконец Нехил.

– Всем привет! – Громойло приподнял кисти рук до уровня плеч и слегка ими помахал, как бы со всеми одновременно здороваясь. Его глаза наконец нащупали Пашу Королёва и, вырвав того из общего контекста, смерили грозным взглядом с головы до пят. – Я, собственно, прилетел за своим саксофоном! – сказал ему Громойло как можно более вежливым тоном.

На шее у Королёва болтался на серебристой цепочке его собственный сакс; инструмента же Пелагона нигде видно не было.

– А тебе его что, до сих пор не отдали? – удивился Паша.

Громойло нахмурился. В этот исторический момент дверь комнаты распахнулась и туда ворвалась разъярённая вахтёрша. Очевидно, она услышала треск ломаемых стульев и поспешила на разведку, обуреваемая самыми неприятными предчувствиями. В её памяти до сих пор стоял образ того подозрительного молодого человека с педалётом; она прямо-таки чувствовала, что от него могут быть большие неприятности. И подозрения оправдались!

Увидев вахтёршу, Громойло очень перепугался и, словно голливудский каскадёр, ловко прыгнул к стоящему на развалинах стульев педалёту. Присутствующие не знали, смеяться им или плакать, но наконец всё же решили остановиться на первом варианте и принялись дико выть и ржать от восторга, охватившего их при обозревании столь неординарной ситуации. У Нехила и одной девушки из глаз даже текли слёзы от смеха.

Вахтёрша хотела выстрелить в Пелагона снотворной капсулой, но он уже взлетал и капсула разбилась о стену. Паша Королёв тоже начал рыдать, не в силах сдерживать такой сильный напор эмоций. А Громойло уже в окно вылетал, что есть силы педали крутя...

С большим трудом "Отцы" сумели убедить вахтёршу, что этот наклонный молчел на педальном вертолёте – не особо опасный преступник, а всего-навсего их хороший знакомый. Но не так-то просто было утихомирить разбушевавшуюся женщину: хоть в непреступные намерения Громойло она и поверила, за поломанные стулья нужно было кому-то отвечать. Чтобы иметь возможность спокойно продолжить репетицию, "Отцы" быстро скинулись и вручили вахтёрше сумму, эквивалентную стоимости поломанных стульев, после чего их наконец оставили их в покое.

– Ну, Громойло... – прошипел Маркс, скрипач, который был младшим братом Саши Матусевича, отличавшимся от него чуть большей коммуникабельностью. – Надо будет с него потом наши деньги назад стрясти, а то какого чёрта я должен за него платить?

– Ну, не знаю, – вытирая вспотевшее лицо, пробормотал Нехил. – Лично я давно уже так не смеялся, так что мне за подобное удовольствие денег не жалко. Пускай Пелагон и тормоз, но я ему благодарен, – и он снова начал ржать, вспомнив, как вертолёт Громойло рухнул на казённые стулья.

Остальные с ним согласились, однако Маркс продолжал упорствовать в желании вернуть свои двадцать киловатт, но – поскольку он всегда плыл против течения – на него никто не обратил особого внимания.

– Так а ты ему саксофон до сих пор не отдал, что ли? – поинтересовался у Королёва Нехил.

– Да его дома не было, и я соседям отдал. Они сказали, что передадут.

– Он же нас достанет теперь!

– Ну да, Громойло – такой зануда! – вставила Оля, подружка Нехила. – Ты, Пашка, нас всех подставил!

– И правда – додумался же соседям отдать! – прошипел Маркс (он всё время как бы шипел, а не говорил). – А вдруг они его пропьют или ещё что-нибудь? У кого мы будем тогда сакс на запись брать? Твоя иерихонская труба для этого явно не предназначена...

В это время за окном вновь послышалось тихое жужжание и все снова увидели сидящего на педалёте Громойло.

"Она ушла?" – знаками и мимикой поинтересовался он.

Все снова принялись выть и рыдать от смеха. Поняв, что опасность миновала, Громойло влетел в окно, на этот раз приземлившись без приключений.

– Какая-то вахтёрша у вас безумная! – пробормотал он, настороженно оглядываясь по сторонам.

Сия фраза вызвала новый повод для смеха. Даже внуки и внучки здесь собравшихся будут пересказывать своим детям эту историю о незадачливом Пелагоне Громойло, о чём, конечно, пока никто и не подозревал. А со временем он станет героем анекдотов, таким образом прочно войдя в народный фольклор...

Подождав, пока все успокоятся, он задал новый вопрос:

– Паш, так я не понял, что ты там сказал про мой инструмент?

Последовал новый взрыв смеха.

– Я его соседям твоим отдал, – признался наконец Королёв. – Ещё дня два назад. Которые рядом с тобой живут, там баба такая лет под сорок, кудрявая.

– А, Омельченко! – пробормотал Громойло. – А что ж она мне его до сих пор не отдала-то?

– Вот этого я не знаю.

– Ну так чё, вы альбом-то записали?

– Записали, – ответил Нехил.

– Сколько песен?

– Шесть.

– Мне потом скинете?

– Мы не скины, чтобы что-то тебе скидывать! – проворчал Маркс. – Тем более мы уже и так сегодня кое-что скинули, а вернее скинулись. В твою пользу.

– Не понимаю, о чём ты! – Громойло и правда не понимал. – Ну ладно, тогда я полетел.

– Ой, а я совсем замоталась и забыла совсем про вашу дудку! – виновато улыбнувшись, соседка вручила Пелагону его саксофон. – Вы уж извините меня, ладно?

– Да ладно, всё нормально! Спасибо!

И счастливый Громойло вернулся домой. Оставим его теперь наедине с саксофоном.

Итак, дела у Валеры шли неплохо. С тех пор, как он стал членом рыночного братства и поучаствовал в нескольких обрядах, Фортуна наконец-то повернулась к нему лицом – впервые за десять лет. Теперь у него были и деньги, и жена, и уважение в обществе, а о чём ещё может мечтать человек? К тем, кто зарабатывал меньше него, Валера вдруг начал испытывать нечто вроде сожаления и взирал на таких людей сочувствующе, причём, супруга в этих мыслях была с ним более чем солидарна.

Несмотря на привязанность Валеры к своему чердаку, он всё же поддался на уговоры Натали и постепенно пришёл к выводу, что им всё-таки стоит купить нормальную виллу где-нибудь в центре. Виталий Климов, видя успехи своего работника, предложил ему стать полноправным партнёром в его часовом бизнесе, но Валера гордо отказался, чем вызывал искреннее уважением всех членов братства (сам пингвин в нём не состоял и даже не знал о его существовании). Натали так же трудилась на базаре, но официанткой в кафе "У Василя".

С работы Олег возвращался в прекрасном настроении, что бывало с ним крайне редко. В руке он держал пакет с тонким розовым биошлангом, который ему вырастили на заказ. Сегодня он был намерен внести небольшие изменения в конструкцию искусственной матки, а именно – хотел приживить к её "потолку" эту самую псевдопуповину, дабы ещё глубже погружаться в иллюзию пренатального периода своей жизни. Его лицо было озарено широкой радостной улыбкой. В сознании царил оптимизм, что случалось в последнее время не так уж и часто.

Отворив дверь, Олег сразу ощутил гнетущую атмосферу.

– Света? – уточнил он осторожно.

До него донеслись рыдания.

Сбросив ботинки, Олег тяжёлой поступью направился на издаваемые женой звуки. Она сидела возле холодильника, уткнув голову в колени и обхватив затылок руками. Опять у неё депрессняк, похоже... В последнее время депрессия Светы посещала их квартиру всё чаще и чаще, и выгнать её удавалось с огромным трудом. Один раз женщина даже пыталась покончить с собой, но Олег вовремя вызвал врачей и её успели спасти. Раньше у Белоносовых был ребёнок, девочка, однако в два года они её продали, потому что для Светы жизнь с нею в одной квартире превратилась в сплошной кошмар. Нет, подумал я, я вовсе не хочу сказать, что она не любила своего ребёнка. Просто её страхи имели психиатрическую окраску: иногда, просыпаясь ночью, Света не узнавала дочку и это повергало её в ужасный шок, поскольку во время этих приступов она даже не могла идентифицировать маленькую Анюту как человеческое существо. Когда в такие моменты Олег пробуждался, Света уже сидела на кровати и, дрожащим пальцем тыча в ребёнка, который обычно спал вместе с ними, с ужасом в голосе вопрошала:

– Олег, ЧТО это?!

Спустя несколько секунд её дезориентация исчезала, и Света, понимая, что испугалась собственной дочки, начинала обильно плакать. Почему она не узнавала дочь? Что пугало её? Ответов на эти вопросы не было. В конце концов, дабы Света не сошла с ума, супруги продали Анюту по объявлению в газете... А однажды, копаясь в их домашней софт-машине, Олег случайно обнаружил личную вуаль Светы, не закрытую паролем, куда она, оказывается, записывала разные мысли, время от времени приходящие ей в голову. До конца он читать не стал по двум причинам: во-первых, он не был вуайеристом, и если жена от него что-то скрывала – значит, так было нужно, а во-вторых, при прочтении этого своеобразного дневника он просто-напросто разрыдался и читать дальше не мог из-за заливающих глаза слёз.

Итак, Света сидела возле холодильника и плакала. Вернее, даже рыдала. Христианские мистики называли это состояние "темная ночь души". Внешне оно напоминает болезнь, которую психиатры называют депрессивным психозом или меланхолией. Её признаки: состояние тяжёлой подавленности вплоть до отчаяния, выраженное чувство собственной недостойности, острое самоосуждение (совершенно безнадёжен и проклят), угнетающее чувство парализованности ума, утрата силы воли и самоконтроля, сопротивление и торможение по отношению к любым действиям. Это своеобразное и плодотворное переживание, чем бы оно ни казалось, не порождается чисто болезненным состоянием. Оно имеет духовные причины и глубокое духовное значение.

Транквилизаторы Свете давно уже не помогали, и из особо острых депрессий ей удавалось выйти лишь через симуляцию своего рождения в искусственной матке или же посредством так называемого "золотого душа". Услышав шаги супруга, Света подняла на него затравленный взгляд и начала расстёгивать блузку, бормоча:

– Сделай это... сделай... пожалуйста... ну, пожалуйста!

Олег стоял весь напряжённый и застывший, как часовой на посту. Он не любил мочиться на Свету, но в психотерапевтических целях это приходилось использовать. Стащив с себя всю одежду, та обхватила его мускулистые ноги, а затем начала дрожащими пальцами расстёгивать ширинку. Из глаз по-прежнему текли слёзы. Сам чуть не плача, Олег принялся гладить жену по голове. Бедненькая ты моя, думал он, что же мне с тобой делать?

Расстегнув ширинку мужа, Света откинулась назад и прикрыла глаза. У неё были короткие рыжеватые волосы, а фигура была какой-то нескладной и, пожалуй, костлявой. Потом опять всё вытирать придётся, грустно подумал Олег, поднатуживаясь и извергая из себя струю мочи. Света застонала и принялась со страшными всхлипами размазывать её по лицу и глотать. Её роды были очень тяжёлыми, и во время этого драматического события у Светиной мамы произошло непроизвольное мочеиспускание и ребёнок таким образом чуть не захлебнулся дважды: один раз – околоплодными водами, второй – её мочою.

Наконец всё закончилось, и Олег осторожно застегнулся. Света, пройдя через очищающий ритуал, открыла глаза и, жутко покраснев, сгребла в кучу свою одежду и на цыпочках понеслась в ванную принимать душ. Взяв в туалете половую тряпку, Олег тем временем вытирал пол.

Когда Света вернулась, она уже была в норме.

– Извини, – виновато сказала она мужу, начиная тереться щекою о его широкое плечо. Он не знал, что в школе её всячески унижали, а в приюте даже называли "Чертилой" и так же мочились на неё – как девушки, так и парни. Она ходила там постоянно вся грязная, сутулая и затравленная. Сейчас ей было почти тридцать два года. Сегодня ей снились какие-то светящиеся животные, которые везде ползали. – Ты ведь меня всё равно любишь, правда?

– Конечно, люблю! – Олег ласково провёл рукой по её мокрым волосам. – Конечно, я тебя люблю, глупенькая!

– Я тоже тебя люблю! – радостно закричала Света и три раза быстро поцеловала его в губы. Её глаза счастливо блестели, а возле ног тихо трубил Роберт Антон Уилсон. Два других слоника паслись на балконе. – Скажи, что я самая красивая!

– Ты самая красивая.

– Правда?

– Конечно, правда.

И, осознав, что конфликт вроде бы окончательно разрешён, Олег принялся хвастаться перед женой своей покупкой, а именно – псевдопуповиной. За два часа они прикрепили её к матке, разделись и залезли внутрь.

Тусклый красный свет... Удушливая жара... Запах сырой кожи... Глухой стук искусственного сердца... Олег и Света лежали рядом, поджав под себя ноги, как эмбрионы-близнецы в чреве матери, а к пупку Олега была прикреплена псевдопуповина. В голове его уже рождались строки для новой песни.

Виталий Климов и бывший бомж-н-бомз Валера сидели в элитном ресторане "Интерзона" и пили кубинский героин. Натали, жена Валеры, лихо плясала рядом со столиком под модную современную музыку. Марина, жена Виталия, находилась дома: у неё болел живот. Виталий рассказывал своему подчинённому про своё тяжёлое детство.

– Учился я, можешь себе представить, в этом... ну, в интернате, под Томском. Официально это называлось "Сибирский интернат-питомник № 3". Перевели меня туда из Антарктиды, сразу в четвёртый класс. Помню, у меня был рюкзак, а в нём – книжные картриджи: Папанин, биография Амундсена и ещё там про север разные истории. Меня в классе так и прозвали – Амундсен. Был я тогда довольно драчливым, хоть и интеллигентным, да. Поселили меня в общагу, в одну комнату к Борьке Грызунову, бобру. И за одну парту меня с ним посадили тоже... Он был придурок какой-то, над ним в классе все смеялись. А надо мной никто не смеялся. Я сразу... сразу поставил себя так, что лучше меня не трогать. Всего у нас в классе было двенадцать обращённых. Из них два волка. Их стая (всего в общаге жило около десяти волков) держала всех в постоянном страхе. У меня с ними была пара конфликтов, но всё разрешилось мирным путём, да. Борька, когда нервничал, постоянно что-нибудь грыз, но старался делать это незаметно, потому что его могли обратить назад в бобра, если инстинкты берут верх. Карандаши хрумкал как семечки. Я тебе точно говорю. А однажды у нас диктант был (на русском мы каждый сидели за отдельной партой), и вдруг мы слышим – хрум, хрум, хрум! А оказалось – Борька разнервничался (он вообще был не очень грамотный и туго во всё врубался, зато Я всё на лету запоминал) и у парты угол отгрыз! Там такая горка стружек внизу была... Его к психологу отвели потом. Он меня доставал постоянно. Про страхи свои рассказывал. "Не хочу, – говорит, – снова в лесу жить. Я, – говорит, – человеком стать хочу". Человеком, понимаешь ли. Давай ещё по одной? Ну а потом его заклинило посильнее. Я думаю, он себя совершенно в тот момент не контролировал. Дело в общаге было. Я не заметил, что он из комнаты выскользнул. К экзамену готовился; не до него мне было. Слышу – в коридоре кричат, возмущаются. Потом в дверь забарабанили. Я как сейчас помню: открываю, а там Серый стоит, один из волков. "Чего, – думаю, – ему от меня надо?!" Побаивался я их, если честно. А он говорит: "Пошли, Амундсен, полюбуешься, что твой сосед натворил". Ну, пошли мы. А оказалось, Борька в туалете заткнул все шлюзы какими-то тряпками, раковины все позатыкал тоже и открыл воду. Плотину решил устроить, наверное. Запруду. В общем, когда Борьку увозили, он даже говорить толком не мог, а только хвостом дёргал. В туалете швабра стояла, так он её сгрыз подчистую. Вот что значит "инстинкты". Я думаю, его как-то неправильно обратили, вот он снова в бобра и превратился. Чего больше всего боялся – с ним и произошло. Вот такие дела, друг Валерка...

Пока Громойло спокойно работал в службе неотложной психотерапии и наслаждался жизнью, Ирочка Белоносова (конечно же, втайне от него) вынашивала в своём чреве дьявольские планы. Бокор Ира, старшая подруга девушки, оплодотворила её ими при помощи ритуала вуду, и разрешиться от бремени наша ревнивая героиня должна была спустя три недели после зачатия. Произошло это ночью и сопровождалось ужасной болью, но Ира мужественно терпела, дабы не привлечь к себе ненужное внимание со стороны спящих родителей.

Дьявольские планы выглядели как окровавленные горошины, мягкие и тёплые. Всего их насчитывалось четыре штуки. Две из них Ира должна была съесть сама, а две – каким-то образом скормить Громойло. Но каким? В конце концов она решила спечь ему пирожок. Свои горошины Ира проглотила ещё тёплыми, запив их колой, а наутро принялась стряпать пирожки. В чём заключался смысл этого деяния? А смысл его заключался в том, чтобы при повторной попытке изменить Ире у Громойло немедленно началось бы страшное венерическое заболевание "гонорея". Уж очень она была на него злая за ту бабу, которую он нелегально скопировал... Олег ей всё рассказал про короткий судебный процесс, в котором против несчастного Пелагона свидетельствовали сразу три генетических близнеца, чем вызвал у своей сестры счастливое злорадство. Будет знать, как изменять, скотина! О том, что Ира влюблена в его друга и одноклассника, Олег, конечно, догадывался, но вслух они никогда эту проблему не обсуждали.

Итак, на следующий день после возвращения из школы, Ира замесила тесто для пирожков и испекла два их. При этом она приговаривала:

– Громойло, Громойло,

Мне не изменяй,

С другими бабами не гуляй!

Громойло, Громойло,

Не изменяй мне, а то пожалеешь –

Гонореей заболеешь!

Нет, Ира вовсе не была злой, но просто очень уж сильно она на Пелагона обиделась. Очень уж сильно. Эх, если бы он только ответил ей взаимностью... Тогда бы всё изменилось, тогда бы и жить стало веселее... В последнее время природный оптимизм девушки начинал давать течь в связи со всеми этими выходками Громойло. Дурак, неужели он не видит, что я его люблю? К сожалению, Ира относилась к той категории женщин, которые считали, что первый шаг навстречу близким отношениям должен делать именно мужчина, поэтому она никак не могла решиться и всё ему высказать... Но неужели он и правда был таким слепым кретином?!

Завернув получившиеся пирожки в термосалфетку, Ира обулась, покинула квартиру и пошла к метро. О том, что Громойло сегодня работает в ночь, она узнала от брата.

При вхождении в подъезд, где проживал Пелагон, у Иры приятно затрепетали сердечные мышцы. О, как давно она его не видела! Интересно, хотел бы он заняться любовью с пантерой? На этот вопрос её натолкнула вчерашняя реклама экстремального секса по каналу "СПИД-инфо". Сейчас это развлечение было очень модным и популярным, особенно в кругах бизнес-элиты и среди людей с достатком выше среднего. За большую сумму человек мог заняться сексом с диким животным, находящимся при этом в полном сознании. Допустим, несчастную львицу распинали на цепях в специально оборудованном ангаре международной компании "Extreme Paradise" и, пока она выла и рычала, какой-нибудь нефтяной магнат нагло совершал с ней совокупление, под радостные и гордые вопли приглашённых в свидетели друзей. Животных для этих целей могли доставить любых – лишь бы это было оплачено. Насколько знала из реклам и прессы Ира, самым модным среди мужчин считалось трахнуть чёрную пантеру, а среди женщин – сделать минет тигру...

Ира позвонила и скоро дверь открыл сам Пелагон.

– Ты хотел бы переспать с пантерой? – с ходу выкрикнула Ира, радостно улыбаясь. Однако, судя по его внезапно насторожившемуся лицу, особой радости при виде девушки хозяин квартиры не испытал. – А я тебе гостинцев принесла! Ой, привет! – внезапно она вспомнила, что забыла поздороваться. – Можно войти?

– Ну, входи! – проворчал Громойло недовольно. Похоже, она его от чего-то отвлекла.

– Я тебя от чего-то отвлекла?

– Да нет, – его ответ звучал немного уклончиво.

Обиженно засопев от такого негостеприимного обращения, Ира прошла в коридор, затаскивая за собой Джедайку.

– А чё за гостинцы-то? – не то настороженно, не то заинтересованно поинтересовался Пелагон.

– Иди ставь кофе!

Недоумевающий Громойло упёрся на кухню, а Ира принялась снимать кроссовки. Наконец она их сняла. В коридоре на стене висела мумифицированная голова дедушки Пелагона, которого Пелагон очень уважал. Его выпученные глаза смотрели на гостей очень пристально. Показав голове язык, Ира прошла на кухню. На кухне находился Пелагон, возящийся с кофеваркой. Его наклон был настолько эротичен, что девушке захотелось наброситься на него, обнять и расцеловать, но как всегда она сдержалась. Эмоции гасли, не находя выхода. Ира села на стул. Громойло нависал над кофеваркой. Ира выложила пирожки на тарелку. Я люблю тебя, Пелагон, подумала она.

– Как дела-то? – осведомился Громойло. Судя по его тону, он задал этот вопрос исключительно для того, чтобы сказать хоть что-то.

–У меня хорошо, – ответила Ира, еле сдерживаясь, чтоб не заплакать. – А у тебя?

– У меня тоже неплохо.

– Как новая работа?

– О! – оживился Громойло. – Новая работа просто офигительная! Там столько интересных людей встречаешь! Представляешь, мы на днях бабу одну консультировали, у неё крышу клинит, и она иногда считает, что спит и на улицу обнажённой выходит, а её ловят и в дурку сдают, потому что это в реальности происходит, а она-то думает, что во сне!

"Опять он о бабах! – возмущению Иры не было предела. – И тем более об обнажённых! Вот скотина! Не зря я ему пирожки состряпала, ох, не зря..."

– А ещё мне один мужик попался, он рассказы офигенные пишет! Подожди, я сейчас тебе один прочитаю! – и Громойло умчался в зал. – Вот, слушай! – объявил он, вернувшись. – Называется: "Монолог в шизофреническом дискурсе". Он короткий.

"Из воды вылез ангел, а мы-то ждали терапевта... Склонный к полноте, он проанализировал ситуацию, рассматривая её как пациента, и, сказав: "Я буду ждать вас в палате номер пять", совершил кровавое самоубийство. В двух предложениях подряд использовался глагол "ждать". В окно тревожно выглядывала, обеспокоенная этим, монахиня, а на обратной стороне Луны в это время кричала от ужаса жалобная мать, и торжествующе орал молившийся аббат...

Неподалёку искрился честолюбивый аквариум и расслаивалось комфортабельное солнце. И вот наконец из воды вылез сам Бог. Но я считаю, на то и щука в реке, чтобы карась не дремал. Или по-другому: путешествие по трупу превращается в захватывающее гносеологическое приключение.

Из сада вышла инопланетная тварь с распухшими ноздрями. В её руках приятно перемещалось лечебное бревно. На ней были академическое безумие и ортодоксальное сольфеджио, украшающие её точно так же, как и многовариантный обнажённый торс украшает каждого метафизического футболиста. Инопланетная тварь никогда не видела на этом рисунке асимметричных мужчин в то время, когда в открытом космосе падали дефрагментированные звёзды...

Беременная девушка прослушивала мысли мертвецов. Её недавние глаза хорошо гармонировали с просветлением носильщика. В ночи мастурбировала нежная русалка".

Прикинь – и всё! Правда, мощный текст, да?

– Вода уже закипела! – пробурчала Ира, которая совершенно не врубилась в только что зачитанный ей текст.

– И правда! – удивился Пелагон.

Наконец им был приготовлен кофе, и они стали его пить. С огромным удовольствием Пелагон умял оба пирожка. Дьявольские планы в них были смешаны с кузнечным пюре. Несколько раз Громойло дёргал головой, поправляя свой непослушный чуб, и за эти действия Ира готова была прощать его бесконечно: очень уж ей нравилось смотреть, как он это делает! А потом он сказал: ну ладно, у меня тут дела есть, ты зайди как-нибудь потом, а то мне сейчас некогда, а в ночь на работу... Дурак, чёртов дурак! Ну ничего... Ты у меня ещё пожалеешь...

– Валера, тебя!

Нехотя оторвав своё внимание от трансляции захватывающего футбольного мачта между сборной австралийских педерастов и "Спартаком", Валерий Птолемеев принял от жены портативный видеофон и принялся с удивлением всматриваться в мерцающий помехами экран.

– Здравствуйте, Крыса Карасик! – произнёс бесполый голос. – Пришло время выполнить для нас поручение.

– Кто вы? – тревожно выкрикнул Валера. – Почему скрываете своё лицо?

– В понедельник вы должны будете...

– Я никому ничего не должен! – возмущению Валеры не было предела. Очень уж он не любил, когда на него давили.

– Не должен? –- усмехнулся голос в трубке. – Я не ошибся? Вы действительно Крыса Карасик, член братства Белого Спрута?

– Я – Крыса Карасик!!!

– Значит, вы просто обязаны сделать то, о чём мы вас просим.

Валера тяжело задышал. Стоящая за его спиной супруга принялась транквилизирующе массировать его широкие плечи.

– Ничего я вам не должен! – снова выкрикнул Валера. – Я крайне возмущён вашим поведением, о чём буду вынужден доложить самому Белому Спруту! Мне никто не говорил, что я должен буду выполнять какие-то задания!

– Давайте порассуждаем логически, – вздохнул незнакомец. – Мы приняли вас в наше братство, так? Хотя могли бы и убить, так? Мы дали вам посвящение и покровительство, благодаря которым у вас улучшилось благосостояние, появилась жена и так далее. Согласитесь, Крыса Карасик, что мы имеем право просить вас об оказании нам совсем небольшой услуги. Или, по-вашему, нет?

Валера нахмурился.

– Проклятые шантажисты! – выдавил наконец он.

– Коля, это ты? – обратилась вдруг к экрану Натали.

– Ошибаетесь, Третья! Итак, Крыса Карасик, вы хотите выйти из нашего братства, я вас правильно понял? Хотите лишиться всех привилегий?

– Нет, нет! – испуг на лице Валеры был так же явственно виден, как бывает явственно слышен голос совести у раскаявшегося грешника. – Нет, вы меня неправильно поняли! Что я должен сделать?

– Рад, что мы нашли общий язык. В понедельник вы должны будете позвонить по коду "13-22-41" и сказать: "Сеанс закончен, Сигизмунд!".

– И всё?! – удивился Валера.

– И всё. Согласитесь, это не составит для вас никакого труда?

– Да, действительно...

– Повторите задание.

Валера повторил. Собеседник отключился. Валера задумался. Натали наклонилась. Губы встретились. Поцелуй состоялся.

Короче, жизнь продолжалась.

Три года вынужденного онанизма превратили Пелагона в настоящего сексуального маньяка и параноика. О, как сильно мечтал он кем-нибудь овладеть, но, увы, все его начинания заканчивались весьма плачевно. Каждый раз, встречая понравившуюся ему девушку, он питал страстные надежды, что их судьбы соединятся хотя бы на один coitus, однако Создатель неизменно ставил ему подножку, и опечаленный Громойло возвращался к вынужденно практикуемому им рукоблудию, от чего, кстати, очень страдал. Если бы он проникся ответными чувствами к Ире, все его (и её) проблемы сразу бы исчезли, но по слепоте своей он никак не мог оценить status quo объективно и до сих пор (до сих пор!) не понимал, что Ира его любит.

И вот однажды Пелагон шёл по вечерней улице, возвращаясь с очередной репетиции. Сегодня был очень хороший день, и даже Матусевич вёл себя на удивление прилично и несколько раз крайне удачно и смешно шутил (хотя на его собственный взгляд, он был абсолютно серьёзен, что заставляло смеяться над его шутками ещё сильнее). Сегодня должно произойти что-то необычайное, думал Громойло. И только он подумал об этом, как ощутил необыкновенное духовное просветление. Шагая по улице, Громойло чувствовал глубокую любовь ко всему человечеству и не только. Как всё прекрасно, думал он. Боже, как всё прекрасно!

Но как ни велик первый дар Божественной благодати, доколе он не усвоен, человек снова может подвергнуться не только колебаниям, но и падениям. Восторг Пелагона был прерван сильным ударом по голове, и он упал в обморок. Очнулся он через пять минут и без кредитной карточки, а рядом с ним на корточках сидела испуганная симпатичная девушка. Она возвращалась домой от подруги, когда увидела лежащего на асфальте Громойло и прониклась к нему сочувствием. "Это судьба! – понял наш герой. – Наконец-то я смогу снова вспомнить, что же это такое – быть мужчиной!".

Около трёх часов они гуляли по вечернему городу, предаваясь разговорам на самые разные темы. Девушка оказалась весьма эрудированной, что приятно удивило Пелагона. Она была "белой" сатанисткой, училась на педагога и писала стихи. Её звали Лена. Ей было двадцать лет. И вот они уже жадно целовались, сидя внутри свиданки, бесплатной уличной кабинки для тех, кому приспичило утолить половую жажду в срочном порядке. Трепетно, словно монах, Громойло ухватил Лену за молочную железу.

Неожиданно перед закрытыми глазами Громойло почему-то возник образ Иры Белоносовой, и буквально тут же его пах пронзила острая боль. Именно в этот момент Лена, расстегнув его ширинку, выпускала на свободу могучий половой орган Пелагона.

Громойло вскрикнул от боли, а Лена – от ужаса и отвращения.

– Да ты же больной! – прошептала она потрясённо. – У тебя... у тебя "венера"! Ах ты мудак! – она залепила ему пощёчину и быстро принялась приводить себя в порядок. – Фак офф, ублюдок!

С этими словами девушка выскочила из кабинки. Шокированный происходящим, Громойло остался сидеть на лежанке, испуганно разглядывая свой член. Он был весь какой-то опухший и сочился гноем вперемешку с ещё какими-то выделениями. От ужаса Пелагон закричал. По нему ударил новый приступ боли. Громойло согнулся пополам и завыл. "Я сплю, – думал он, – чёрт возьми, наверное, я сплю! Ведь я нигде не мог подхватить венерическое заболевание! Нигде не мог!" Но, однако, кошмар не кончался, хотя боль понемногу и начинала стихать. Брезгливо застегнувшись, Пелагон покинул свиданку и поковылял домой, где вскипятил воду и обмыл ею свой покалеченный орган, после чего тщательно его забинтовал. Около трёх часов он сидел в интернете, диагностируя себя с помощью различных веб-докторов, но всё в своём мнении были единодушны: пациент болен гонореей. Громойло был в шоке. Даже если бы ему сказали, что он беременен, он удивился бы гораздо меньше.

Ни о каком сне не могло быть и речи. Всю ночь Громойло читал разные статьи про гонорею, а утром отправился в оффлайновый кожно-венерологический диспансер. Ему было жутко стыдно, но что поделать. К утру его состояние значительно ухудшилось. Внутри здания было много народа. Громойло казалось, что все на него внимательно и осуждающе смотрят. "Да вы же и сами больные!" – хотелось крикнуть ему, но он молчал.

В помещении царила крайне гнетущая обстановка. На стульях и подоконниках сидели кожно-венерологически больные люди; кожно-венерологически больные люди так же повсюду стояли и ходили. Пелагон занял очередь и тоже принялся стоять и ходить. Никто друг с другом не разговаривал. Иногда раздавались робкие покашливания, но на таких людей все тут же начинали осуждающе пялиться и те смущённо уходили в себя. Короче, обстановка была чисто больничная, болезненная. Громойло тут же начал рассуждать о больницах. На его взгляд, все больницы нужно было как можно быстрее переименовать в здравницы, чтобы люди приходили туда не болеть, а выздоравливать. И ещё, думал Пелагон, в фойе обязательно нужно включать негромкую приятную музыку, чтобы не было этой дурацкой тишины, в которой даже лёгкое посапывание неизменно привлекает к твоей персоне ненужное внимание. Вон та девушка – а она-то чем больна? Сидит, взгляд в пол уткнула...

Наконец пришло время, и Пелагон вошёл в кабинет, стараясь крениться как можно меньше. Врачами были две симпатичные женщины: одна – постарше, вторая – помладше. Громойло страшно оробел.

– Ну, что у тебя там? – спросила молодая.

– Я не знаю, – сказал Громойло.

– Ну, показывай свою кожаную дубину! – сказала та, которая была постарше, и обе женщины вульгарно захихикали.

"Разве можно столь нетактично вести себя с пациентом?" – занедоумевал Громойло. Но делать было нечего, и он расстегнул ширинку.

– Разбинтовывай!

Он исполнил и это.

– Ни фига себе! – воскликнула постарше. – Оля, ты только посмотри! Блин, аж прикасаться противно!

Оля посмотрела. Её лицо побледнело.

– Я десять лет здесь работаю, но такой запущенной гонореи ещё не видела! – сообщила Пелагону постарше. – Как же ты жил с этим, парень? Можно, я остальных коллег приглашу, чтоб на такое чудо посмотрели?

– Не надо никого звать! – взмолился Громойло, сильно краснея.

– Оля, Оля, смотри, да у него какие-то комплексы! – всплеснула руками постарше.

– Вы лучше скажите, что мне со всем этим делать!

– Что делать? – женщина задумалась. – Ампутация – вот единственный выход! – и они принялись смеяться. – Ой, ну, шучу я, шучу! А почему ты сразу-то к нам не пришёл?

– Я сразу и пришёл! У меня это только сегодня ночью появилось.

– Не еби мозги, а? – поморщилась Оля. – Твоим гонококкам по меньшей мере восемь месяцев.

– Да я "отвечаю"! – возмущённо взревел Пелагон. Почему они ему не верят?!

– Врёт и не краснеет! – сказала постарше. – Ладно, сейчас мы возьмём у тебя анализ! – и она полезла к нему с какими-то стёклышками. – Есть ли у тебя предположения, кто тебя заразил?

– Никто меня не заражал! Я уже три года ни с кем этим не занимаюсь!

– Слушай, ну чё ты врёшь? – возмутилась Оля. – У тебя гонорея, ты понимаешь! А бытовым путём ею заражаются очень редко.

– До сегодняшней ночи у меня там всё было нормально! – стоял на своём Громойло. – А вчера ночью РАЗ! – и как заболело!

Но врачи почему-то отказывались ему верить.

– Ты идиот, да? Или ты считаешь идиотками нас? – начали кричать они наперебой. – У тебя самая запущенная стадия гонореи, какую мы только видели! За один день такое не появляется!

– Значит, у меня редкий случай, – упёрся Громойло, как ишак. – Бывают же исключения.

– А при каких обстоятельствах ты вчера это всё почувствовал?

Покраснев, Пелагон вкратце поведал им про свои вчерашние эротические приключения.

– Это она тебя заразила! – сделала вывод постарше. – Возможно, это какое-то биологическое оружие, если ты нам только лапшу на уши не вешаешь. Сейчас мы дадим тебе направление в одну военную лабораторию, полетишь в срочном порядке в Москву, они там тебя будут исследовать...

Представив те унижения, через которые ему нужно было пройти, Громойло поклялся, что после того, как вылечится, он точно и срочно примет целибат. Кратковременное удовольствие не стоит тех мук, на которые он себя обрёк. Пелагон снова вспомнил о том духовном просветлении, что настигло его вчера перед обмороком. "Да, хреновая у меня карма, – думал он. – Не успел получить просветление, как мне дали по башке, а когда я очухался, то познакомился с красивой девушкой, а когда захотел с ней переспать – заболел гонореей..."

– Я не хочу, чтоб меня исследовали! Я хочу, чтобы меня вылечили! – заголосил Громойло. – Дайте мне какое-нибудь суперлекарство!

– Оль, у тебя есть пистолет? Дай его молодому человеку – пускай застрелится! Ты посмотри только, как ему хреново – он чуть ли не падает уже!

И обе врачихи принялись истерично смеяться.

– Вы не врачи! – гневно выкрикнул Пелагон. – Врачи должны лечить, а не смеяться над пациентом!

Неожиданно у него из глаз полились слёзы обиды. Громойло плюхнулся на стул и зарыдал. Он плакал первый раз в жизни. Он никогда раньше не плакал. Осознав свои ошибки, женщины принялись его утешать и гладить по голове. Пелагон вдруг снова погрузился в религиозный экстаз. От невыносимого кайфа, дарованного очередным просветлением, он громко закричал и почувствовал, что исцеляется.

И тут всё прошло. Пелагон Громойло снова стал обычным Пелагоном, а божественный экстаз исчез так же неожиданно как и появился. В раскрытую дверь заглядывало несколько пациентов.

– Господь исцелил меня! – прошептал наш герой.

Врачихи содрали с него трусы и остолбенели: пациент и правда был абсолютно здоров!

– Аллилуйя? – пробормотала Оля вопросительно. Член Громойло она держала в ладонях с такой нежностью, словно это была фарфоровая рыба, её тотемный фетиш.

– Аллилуйя! – воскликнули хором постарше и один из тех, кто секундой ранее заглядывал в дверь, а сейчас уже стоял рядом с ними. – Это второе пришествие!

– Господь исцелил его! – закричала Оля на весь диспансер. – Чудо, свершилось чудо! Все сюда!

Маленький кабинет начал быстро заполняться людьми, и Пелагон решил, что надо срочно линять. Раз он выздоровел, находиться в этом здании больше не имело смысла.

– Гуру, гуру! – кричали пациенты. – Исцели нас! – они услышали звон, но не зная, где он, решили, что в кабинете находится сам Сын Божий, который бесплатно исцеляет всех венерически больных.

На ходу застёгивая ширинку, Пелагон бросился к окну и, рванув створки на себя, прыгнул в образовавшуюся пустоту. Надо заметить, что диспансер был одноэтажным, и, соответственно, никаких переломов Громойло не получил. Случайно оглянувшись во время своего приподнимания, он заметил, как на подоконник карабкаются жаждущие исцеления больные. Взвыв, Пелагон вскочил и понёсся прочь от здания. Улепётывал он очень быстро, так что никто его не догнал. Придя домой, Громойло заснул, а когда проснулся, то решил, что ему всё это приснилось, включая и просветление. И только некоторые файлы в его компьютере документально свидетельствовали о чуде (в них хранились данные о посещении Пелагоном венерологических сайтов), но так как он не удосужился их проверить, будем тоже считать, что это был всего-навсего кошмарный сон. Впрочем, доказательств случившемуся имелась целая куча, но просто Пелагон даже не стал их искать, а если в будущем и находил, то игнорировал. Ведь известно: каждый видит только то, что он хочет увидеть, а если он видит то, что противоречит его взглядам, он отказывается видеть это. Тупо, но факт. Sic.

На днях наш музыкальный корреспондент Саша Окочурко посетила клуб "We're Gonna Fight", где два раза в неделю выступают различные коллективы, совершенно не вписывающиеся в основной поток музыкальной шоу-индустрии. Конечно, это хуйня полная, и обычно мы подобные аспекты музыкальной культуры не освещаем, но, как социальное явление, их коллектив довольно оригинален, поэтому я, Саша, и решила задать им несколько вопросов.

Я прибыла в клуб, когда выступление "Оркестрового Ямы" было в самом разгаре. Меня сразу оглушил ужасный грохот, это было как внезапный звонок в дверь в то время, когда у тебя оргазм (думаю, читатели меня поймут). Заткнув уши, я храбро пробилась к сцене и внимательным журналистским взглядом уставилась на сцену, где корчились четыре участника группы. Перед самой сценой прыгало несколько парней и девушек, остальные пришедшие на концерт либо сидели за столиками, либо стояли.

Это была не музыка, а сплошная какофония. Солист, терзающий одновременно и гитару, издавал нечленораздельные страдальческие вопли. Трубач стоял под каким-то неестественным для человека наклоном и дул в трубу так сильно, что, казалось, хотел выдуть через неё свои лёгкие. Ударник колотил в свои бочки с таким видом, словно хотел их пробить. Басист без движения стоял на месте, прикрыв глаза и улыбаясь как умственно отсталый. Для тех, кто привык к нормальной сексократической музыке, подобный регресс кажется непонятным и пугающим. Почему вместо того, чтобы жить настоящим, эти люди стремятся в прошлое? Почему они используют такие древние инструменты и почему играют такую шокирующую музыку? Эти вопросы, как и многие другие, я и решила задать им после того, как они закончат своё выступление.

Меня удивило, но в зале никто даже и не думал мастурбировать, как это принято на нормальных эстрадных концертах. Ведь это такое счастье, когда все делают это вместе, особенно на больших площадках! А эти люди просто прыгали и толкались как обезьяны, у них не было никакого единства эмоций. Постепенно я даже начала различать слова и пришла в полный horror. Вместо того, чтобы, как это принято, петь о тех радостях, которые дарит человеку физическая сторона любви, эти странные люди пели о каких-то совершенно чуждых мне вещах. "Им бы в монастырь уйти, чтоб так не позориться перед нормальными людьми", – думала я и уверена, что читатели со мной согласятся. В одной из песен вокалист, огромный лысый парень с лицом младенца, пел о том, что он хотел бы вернуться в утробу матери и жить там вечно. Я совершенно не поняла, что он хотел этим сказать. Я была в полном недоумении. Это был совершенно абсурдный текст.

И вот наконец концерт закончился (слава тебе, Господи!). Я подкатила к разгорячённым выступлением участникам и спросила у вокалиста, могу ли я взять у них интервью для нашей газеты. Они как-то странно переглянулись, затем их что-то во мне рассмешило, но потом они согласились ответить на мои вопросы. Солист представился как Олег Белоносов. Удачным или не удачным получилось это интервью – судить вам.

Я: Представьте вашу группу, пожалуйста!

Олег: Меня зовут Олег Белоносов, я вокалист и как бы лидер группы. Ещё я играю на гитаре. Вот на этой. Вот это наклонное чудо – Пелагон Громойло, он родился на орбите и играет у нас на саксофоне. Вот этот счастливый человек – Стас Соколов, басист. А это – Саша Матусевич, наш тоталитарный диктатор.

Я: Почему ваша группа называется "Оркестровый Яма"? Это, наверное, опечатался кто-то, а вы решили это использовать? Наверняка, имелась в виду обычная оркестровая яма?

Олег: Нет. Здесь присутствует как бы игра слов. "Оркестровую яму" я соединил с индуистским богом смерти Ямой. Таким образом Бог Смерти как бы превращается в многорукого дирижёра и дирижирует нашей реальностью.

Я: Как непонятно... Вы интересуетесь восточной философией?

Олег: Вообще, я интересуюсь всем, что так или иначе способствует саморазвитию.

Я: Про что ваши песни?

Олег: Наши песни о самом разном. О поисках смысла жизни, о смерти... Вы очень сложный вопрос задали, знаете ли...

Я (удивлённо): А что тут сложного? Я вам такой простой вопрос задала. На прошлой неделе я брала интервью у "Вожделеющих ёбарей " и они мне на такой же вопрос ответили без проблем.

Олег: Вы нас не сравнивайте с этими озабоченными идиотами...

Я: Озабоченными идиотами? Я вас не поняла. На мой взгляд, это очень хорошая группа. И популярная, знаете ли, в отличие от вас. А вы даже сами не знаете, о чём поёте. Так, набор слов...

Олег: Ещё вопросы есть?

Я: Фу, мальчики, какие вы невоспитанные! Олег, а как называется стиль, в котором играет ваша группа?

Пелагон: Перинатальный панк-джаз.

Я: Какой-какой?

Олег: Перинатальный. Это связано с родами.

Я: Но почему вы поёте именно об этом? Почему играете такую странную музыку? Неужели нельзя играть и петь то же, что и все?

Олег: Мы не хотим быть как все. У нас свой собственный путь.

Я: Ах, вы ещё и бунтари! Революционеры! (смеюсь) Скажите, Пелагон, как называется ваш инструмент? Это труба?

Пелагон: Это саксофон, вам же уже сказали!

Я: Красивое слово. Только бы букву "А" на "Е" заменить - и вообще замечательно было бы, вы так не считаете, Пелагон?

Пелагон: Не считаем. А вы чё ржёте, придурки? Чё вы ржёте?!

[от автора: они ржали над Пелагоном из-за того, что именно ему – у которого была тотальная невезуха в половой сфере – журналистка задала вопрос про секс]

Я: (обращаюсь к ударнику) Скажите, Саша, а почему у вас такое мрачное лицо? Ваши друзья все выглядят сладенькими, а вы – каким-то кислым... Трудно, наверное, так долго колотить по этим жутким штукам? Почему вы не используете драм-машину?

Саша: Мрачное лицо? У меня? А почему у тебя такое глупое лицо? Даже у Стаса на роже и то больше интеллекта, чем у тебя, хотя лично мне всегда казалось, что глупее Стаса человека хрен найдёшь. Ну чё ты на меня так смотришь, самка? Ты вопросы какие-то тупые задаёшь, как будто перед тобой дауны какие-то. Я не спорю, в подобном тоне ты можешь разговаривать со Стасом или там с нашей Пизанской башней, но когда обращаешься ко мне – подбирай выражения потщательнее, а?

Я: Вы сами-то поняли, что сказали? Лично я ни слова не поняла. О чём вы? И к чему вообще всё это сказано?

Саша: Да ни к чему, пожалуй...

Я: Вам не кажется, что вы ведёте себя как-то странно? Я вас не понимаю. Вы какие-то странные все. Как будто не от мира сего.

Саша: Да ты сама не от мира сего, самка!

Я: Да пошли вы на хуй, короче! Я поняла: вы считаете себя умнее всех, так? Да вас же никто не знает! Так и просидите всю жизнь в этом клубе...

Саша: Да пошла ты сама...

На этой ноте интервью и закончилось. Моё мнение: мудаки они и снобы. А вы как считаете?

Прошло полгода и наступил февраль, а это, как известно, именно тот месяц, когда во всех школах проводится вечер встречи выпускников. За неделю до этого Олег уточнил у Пелагона, собирается ли он туда идти, но вместо ответа получил встречный вопрос, аналогичный тому вопросу, который был встречен Пелагоном.

– Ну, я бы сходил, – сказал Олег. – Я уже три года в родной школе не был. А ты, по-моему, вообще лет семь. Давай сходим.

– Ну давай. А что мы там будем делать?

– На одноклассников бывших посмотрим.

– Ну давай сходим, – пожал плечами Громойло.

Здесь следует заострить кол внимания и сообщить, что Матусевич так же учился в одной с ними школе, но только был на класс младше. Впрочем, на вечер выпускников он не пойдёт, так что особой ценности полученная вами информация не имеет.

И вот наступила последняя суббота февраля...

– А можно я пойду с тобой? – спросила у Олега Света.

Тот, удивившись, замер.

– А тебе-то что там делать? – поинтересовался он наконец.

– Ну, просто...

– Ты же со мной никогда раньше не ходила...

– Я бы не сказала, что и ты туда часто ходил.

– Ну да, но...

– Ты же всё равно туда ненадолго, ведь так?

– Ну, так. Чё там долго делать-то? Так, хотели с Громойло поприкалываться над остальными.

– Можно, я с тобой?

– Ну, как хочешь. Ну... ну, пошли вместе, хорошо.

– Ой, спасибо! – воскликнула радостная Света, бросаясь к гардеробу.

Тут запищал видеофон. Было 17:37, а вечер встречи начинался в половине седьмого. Пелагон должен был зайти за Олегом в шесть. Кто же это звонил?

А звонила это Ира, сестра Олега. Она тоже училась в той же школе и, зная, что её брат вместе с Громойло собираются на вечер встречи, тоже решила напроситься пойти вместе с ними. Она до сих пор питала к придурку Пелагону высокие чувства и была поражена его моральной стойкостью – за полгода он так до сих пор и не заболел гонореей, а значит – женщины его больше не интересовали. Может, он стал импотентом? Эта мысль очень беспокоила девушку. А Пелагон на самом-то деле продолжал рукоблудствовать, посещая втихушку порносайты, но живых женщин отныне обходил стороной. Кошмарный сон о гонорее напрочь отбил у него всё желание связываться с ними, хотя его либидо по-прежнему было высокооктановым. Заявление на целибат Громойло так и не подал, поскольку, как и большинство людей, не любил исполнять свои обещания и постоянно придумывал какие-нибудь отмазки, лишь бы только не изменяться. Валера Птолемеев к тому времени переехал на новую квартиру и они больше не виделись.

Олег не хотел брать с собой сестру, но она канючила и канючила, и пришлось ему в конце концов сказать "Да". Жила Ира в пяти минутах ходьбы, так что минут через десять она уже долбилась в дверь квартиры брата. Как всегда, на поводке она тащила свою Джедайку, а одета была в шорты и блузку, а на голове у неё имелся дымовик, который сейчас был выключен. И Олега, и его жену от разной тупой моды просто тошнило, однако у его сестры были совершенно другие жизненные приоритеты.

– А Громойло с вами пойдёт или нет? – как бы невзначай спросила Ира. Она до сих пор старательно делала вид, что интересуется другом своего брата просто так, не лелея каких-либо задних мыслей, а он по-прежнему притворялся, что ничего не замечает.

– Пойдёт, пойдёт! – пробормотал Олег, пропуская сестру внутрь.

Света в это время заряжала мнемоник.

– Здравствуйте! – поздоровалась с ней Ира.

– Привет-привет! – пробормотала в ответ женщина.– Так ты с нами собралась, что ли?

Ира быстро кивнула. Тут снова позвонили в дверь. Открывать одновременно кинулись и Олег, и его сестра. При виде Иры, Громойло (а именно он почтил квартиру Белоносовых своим визитом) заметно поник духом. В последнее время она начинала его доставать. Теперь Пелагон уже точно знал, что она за ним бегает, но никаких шагов навстречу не делал по двум причинам: во-первых, она его не привлекала как женщина, а во-вторых, его отпугивала агрессивная линия поведения, избранная девушкой. И эта дурацкая игрушечная собака на колёсиках...

Но делать было нечего – и вот они вчетвером уже шагали по направлению к средней школе № 23, которая находилась не так уж и далеко: в двух кварталах. Ира включила дымовик, и теперь из воронки на её голове валили клубы розового ароматизированного дыма. Собачка Джедайка, громыхая колёсами по асфальту, быстро ехала за ними.

В школе и возле неё было полно бывших учеников самых разных возрастов. К Громойло с Олегом тут же подлетел коренастый мужик с очками и в бороде и завопил:

– Белоносик! Отвес! Вы?!

Это был Шура Зудовской, одноклассник Олега и Пелагона. Почти десять лет он провёл в освободившейся от вековых льдов Гренландии, подгоняя её рельеф и экологию под современный урбанистический стандарт. Громойло, которого в школе называли Отвесом, был не особо рад его видеть, потому что Шура очень часто к нему цеплялся, а в начальных классах и бил. Наконец они все вдоволь наобнимались, и Олег спросил:

– А ещё кто-нибудь из наших пришёл?

– Пока нет! – развёл руками Шура. – А что это за дамы с вами? Познакомьте!

Короче, потом они пошли в школу, в свою старую классную комнату. Шура обнимал и целовал всех учителей, что попадались на его пути. Постепенно подтянулось ещё штук пять их бывших одноклассников, среди которых было два существа женского пола (одним из них была Лена Багрецова, в которую Пелагон в период полового созревания был сильно влюблён), а так же транссексуал Женя. Шура, оказывается, принёс с собой две бутылки водки и рюмки; два алкопластыря было припасено у Даши Клименко. Все предпочли употреблять жидкий алкоголь, а Даша наклеила один пластырь себе на руку. А куда бы пристроить второй?

От второго не отказалась Ира Белоносова. Она уже со всеми перезнакомилась, а так же познакомила всех со своей Джедайкой. Громойло влил в себя рюмку. У него было не очень хорошее настроение. Во-первых, его настораживало поведение Иры, во-вторых, он опасался Шуры. Света ткнула Олега в бок и прошептала ему на ухо:

– Олег, давай мы пить не будем, хорошо?

Говоря "мы", она имела в виду "ты". Дело в том, что когда Олег выпивал, он становился буйным и входил в тяжёлый запой, поэтому предпочитал не пить вообще, но всё же раз в полгода срывался. Дома Олег в эти дни бывал редко, опускаясь на самое дно социального болота. Он побирался возле магазинов, дрался, ночевал в подвалах, попадал в ментовку, ходил весь грязный... Для него это было как процесс смерти-возрождения – через грязь рождаться заново. Последнее же похмелье он обычно переживал в своей искусственной матке.

Но Олег, видя, что его отказ будет выглядеть странно, шепнул ей в ответ:

– Да я только одну рюмку, так, для приличия. А то неудобно...

– Одной рюмкой ты не ограничишься.

– Не волнуйся, я уже контролирую себя в этом вопросе.

– Олег, я не уверена, что...

– Слушай, отвяжись, а? Я сам знаю, что мне делать. Мне завтра надо к Крымову лететь, так что я должен быть трезвым. Рюмку выпью - и всё.

– О чём это вы шепчетесь? – к ним подскочил Шура Зудовской с наполненной до краёв рюмкой. – Ну, Олега, давай, выпей за нас! За наш класс, за нашу школу!

Крякнув, Олег влил в себя алкоголь. Полрюмочки выпила и Света. Скоро все начали пьянеть, тем более что трансек Женя сбегал ещё за жидким дринком. Олег нарушил своё обещание и выпил уже семь рюмок. Ещё немного, думала Света, и он начнёт предлагать всем бороться на руках...

Ира между тем тоже порядочно окосела и липла к Пелагону. Она употребляла алкоголь второй раз в жизни и поэтому ей здорово вставило. В своей голове девушка обнаружила совершенно дикое количество самых разных вопросов, которые ей хотелось немедленно задать возлюбленному. Чтобы не лопнуть от информационной перегрузки, она принялась тут же вываливать на него все эти вопросы, даже и не думая как-то их сортировать или хотя бы дожидаться ответа. Громойло уже пожалел, что пошёл на вечер встречи. Он чувствовал лёгкое головокружение и слегка хотел в туалет. Он сидел за партой, а рядом сидела Ира.

– Громойло, ты хотел бы, чтобы у тебя была сойка по имени Зойка, сойка Зойка? Как ты думаешь, если волк и кабан будут драться – кто победит? Громойло, ты хотел бы, чтобы тебя звали Козёл Дерезёл? Это я от "Коза Дереза" образовала! – похвасталась Ира и радостно засмеялась. Ещё никогда прежде она не чувствовала такого расположения к Пелагону и никогда прежде не была с ним столь близка. – Ты любишь мою Джедайку? Скажи, что любишь! – она начала тыкать в морду Громойло своей жуткой собакой. – "Я тоже тебя люблю, Пелагон! – пропищала Ира как бы за Джедайку. – Ав! Ав!" Пелагон, скажи, а ты мог бы стать предателем Родины? А хотел бы быть Робин-Бобином-Барабеком? А пять женщин за ночь смог бы удовлетворить, как ты думаешь? Знаешь, ты такой хорошенький! Такой хорошенький... Как ты думаешь, эльфы существуют на самом деле? Ты хотел бы быть царём? А царём эльфов? А принцем датским? Ой, Громойло, я пьяаааааанаяяяяя...

Наконец Громойло не выдержал и встал. Шура и Олег боролись на руках, кряхтя и мыча. Грустная Света стояла рядом. Пелагон проникся к ней глубоким уважением. "Вот где хорошая женщина, – подумал он. – Не то что эта Ира. Достала она меня уже..."

– Громойло, давай уведём его домой! – тут же зашептала ему Света. – Иначе он опять запьёт!

– Ага, уведешь его, как же!

Тут Олег поборол-таки противника и радостно и торжествующе захохотал. Транссексуал начал хлопать в ладоши. Они все выпили ещё по одной, за исключением Иры и Даши, у которых действие пластыря было рассчитано часа на три, где-то так. Пелагону захотелось в туалет сильнее. Он встал и собрался выйти, но тут дверь распахнулась и в кабинет начала вливаться толпа пританцовывающих девушек, в кольце которых важно вышагивал Миша Амиго, их бывший одноклассник, волею судьбы ставший известной поп-звездой. Впервые за десять лет после окончания школы он соизволил явиться на вечер встречи выпускников.

– Привет, пацаны и девчонки! – радостно закричал он.

– Привет, пацаны и девчонки! – вторила ему команда поддержки. Все девушки были высокие, красивые и большегрудые, а сам Миша был невысок и уродлив, как того и требовали эстрадные догмы.

– Белоносик! Отвес! Шура! Девчонки! Пацаны! Как я рад всех вас видеть! – кричал Миша, каждого из присутствующих обнимая и яростно целуя. На нём был широкий расписной кафтан, а на голове – дорогая голошапка. Пелагону наконец удалось выскользнуть из кабинета и он потащился в туалет, слегка пошатываясь от принятого спиртного. В туалете уже кто-то блевал. Громойло сделал своё дело и вышел. В коридоре он наткнулся на кучу каких-то девушек, которые тут же окружили его и начали внимательно рассматривать. Нетрезвый Пелагон шатался между ними как маятник, пытаясь осознать, что же им от него нужно.

– Жаннка, ты только посмотри, какой урод!

– Ни хера у него наклон!

– А морда смотри какая! Он НА УТКУ похож! НА УТКУ!

– И одежда!..

– Парень, ты мутант, да?

– Он даже за модой не следит, бедненький...

– Олька, знаешь, он похож на одного преступника, его портрет я в метро видела! Такой же страшный! Он детей насилует и на куски их потом режет!

– А что, если это ТОТ САМЫЙ?!

Ошалев от этих голосов, Громойло крутился на месте как веретено в руках нетрезвой пряхи. Наконец он не выдержал и трусцой побежал в класс, а в спину ему летел жестокий смех выпускниц...

В кабинет уже набилось очень много народу. Увидев, что там находится суперзвезда, выпускники других классов тоже примчались посмотреть на неё.

– Громойло, ты бы хотел стать поп-звездой?

– Отстань...

Олег тем временем уже нюхал кокаин, которым щедро угощал всех Миша Амиго. Очередь желающих получить автограф уходила далеко в коридор. Света сидела мрачная и ничего не пила и не нюхала. Настроение у неё очень быстро портилось. На неё никто не обращал внимания. На неё надвигалась депрессия. Она не видела смысла в своём дальнейшем существовании. Никакого. Абсолютно. Она неудачница, она извращенка, ей очень не повезло в жизни. И с мужчинами ей не везёт тоже. "Думаешь, мне приятно видеть, как ты входишь в очередной запой, как штопор в пробку?" [Между её извилин проскользнула и другая, более фрейдистски ориентированная ассоциация, но в связи с тем, что эту книгу могут прочитать и несовершеннолетние девушки, приводить её здесь мы не будем, так как усиленно блюдём нравственность.] Но Олегу было по фиг. Если он начинал пить, то пил не меньше недели.

Дальнейшие события развивались весьма хаотически. Кончилось всё тем, что в час ночи Олег ушёл куда-то пьянствовать вместе с Шурой и двумя одноклассницами, а Громойло, Света и Ира остались втроём перед лицом тревожной неизвестности. Света и Пелагон были всё ещё слегка пьяны, а Ира трезва как стёклышко. Как истинный джентльмен, Громойло счёл своим долгом проводить женщин домой. Ира пыталась шутить, но её попутчики были какие-то мрачные и к разговорам не предрасположены

(– Ну а я ему говорю: эй, ты, лох, ты чё, типа самый герой здесь, йес? Он говорит: "Ну, йес".

– А ты ему...?

– А я ему кааааак вмажу! И всё, окуклился фраер!

– Хахахахахахахахахахахахаха...

– О, уже полвторого!

– Ну и как тебе наша помойка?

– Неслабый город, неслабый...

– Мы здесь весь район на поводках держим!

– Этих лохов надо не на поводках держать, а к стенке ставить.

– А кто же тогда на нас пахать будет?

– Что-то у меня кулаки чешутся... Может, рожу кому-нибудь набьём?

– Ну давай.

– Ой, бабы, а мне что–то мужика захотелось...

– Для тебя, как для гостьи нашего города, мы, бля, сейчас кого-нибудь найдём. Не проблема!)

Ира жила ближе всех. Они проводили её до самой квартиры и пошли дальше. Было уже около двух, когда лампы под потолком купола вдруг затрещали и вместо ночного освещения весь город залило ослепительно ярким белым светом, ярким настолько, насколько это не было возможно даже днём. Всё стало неестественно белым и фантастически-нереальным, словно во сне. С этого момента события натолкнулись на странную синхронистичность: из-за угла навстречу Пелагону и Свете вышли три широкоплечих женщины бандитского вида и в кашемировых кепках.

– А вот и boy! – воскликнула одна, хватая наклонного Громойло за руку.

– Надеюсь, ты, подруга, возражать не станешь, если мы у тебя мужика позаимствуем? – похлопала Свету по плечу вторая. – Обещаю: будет жить! – и она хрипло заржала, словно простывшая лошадь.

И только лишь третья женщина стояла с открытым ртом и растопыренными пальцами, глядя на Свету как на призрака из далёкого прошлого. Растерянный Пелагон попытался вырваться из лап держащей его хулиганки, но она вдруг заломила ему руку за спину, заставив охнуть и даже немного присесть, и это очень задело его больное самолюбие.

– Чертила, ты?! – воскликнула наконец третья хулиганка. Это была выпускница того же интерната, где обучалась и Света, приехавшая в гости к подругам по колонии, в которой они однажды вместе сидели. – Бабы, да это же Чертила! Помните, я вам про неё рассказывала!

Свету словно парализовало. Да это же Галя Кобыла! Света вновь увидела себя лежащей на полу женской уборной, и тут же на её сознание наложилась ещё одна картинка, но из какой-то другой жизни, не из этой. Её сути Света не успела запомнить, но было ясно одно: в подобную ситуацию она попадает не впервые.

– Это на которую ты ссала? – деловито уточнила та, что держала Громойло.

– Она самая!

Лампы под куполом снова затрещали и несколько раз мигнули, но яркость не сбавили. Ночь была светлее дня, реальность казалась страшнее самого худшего из кошмаров.

Галя наотмашь ударила меня по лицу. В её кармане лежала голограмма: они втроём в тюрьме. Взревев аки раненый слон, Громойло рванулся было на выручку, но та баба, которая его держала, вдруг ударила локтем ему по затылку. Пелагон упал и тут же получил ногой в левую почку.

– Да ты и сам чёрт, если мы тебя с этой Чертилой запалили!

Завалив на асфальт и Свету, уголовницы принялись яростно их пинать, таким образом сублимируя нереализованную энергию либидо. Потом их внимание снова переключилось на так называемую "Чертилу" и жестокие удары обрушились на неё одну. Пелагон застонал и по-пластунски пополз на помощь жене Олега. Это была очень сюрреалистическая и страшная картина.

Кое-как поднявшись на ноги, Громойло, покачиваясь, двинулся к месту избиения (бандитки уже успели отпинать тело Светы метров на пять дальше того места, где всё начиналось). Как назло на улице не было ни одного "двадцатилетнего", хотя днём те обычно были вездесущи, но по другой стороне улицы ковыляла компания зомби, с интересом косящаяся в их сторону.

Пелагон никогда не поднимал руку на женщину, но что-то нужно было делать. Подлетев к полю боя, он ухватил одну из бандиток за талию и швырнул на асфальт. Та, с земли, конкретно засветила ему по яйцам, и Громойло снова упал, страшно при этом закричав, как закричал бы, допустим, страус, который на секунду задремал, а, очнувшись, обнаружил, что за это короткое время какой-то подлый абориген умудрился стащить из-под него яйцо с ребёнком. Остановившиеся зомби смотрели на Пелагона с сочувствием. Он замахал им рукой, призывая прийти на помощь, но те как стояли, так и остались стоять, соблюдая политику невмешательства.

Наконец Громойло снова вскочил. Бить женщин он не мог из-за заложенных в него социальных догм, но что-то же нужно было делать! Решение пришло мгновенно. Словно хищник на беззащитную жертву, набросился он на всё ту же преступницу, которая пнула ему между ног, и резко развернув лицом к себе, приник своими губами к её. Недоумевающая женщина послушно расслабилась, думая, что завоёванный ими мужчина хочет сдаться на милость победителей и нежно её поцеловать, но в этот момент Пелагон, чьи лёгкие были до отказа заполнены воздухом, с силой выдохнул его в неё. От неожиданности преступница ничего не успела понять, щёки её значительно увеличились в размере... и лопнули! Закричав от боли, она схватилась за них обеими руками и, голося от ужаса, принялась бегать вокруг ринга, а Громойло, воодушевлённый успехом, подобно коварному грифу набрасывался уже на другую женщину, набрав полную грудь воздуха...

Но на этот раз акция успехом не увенчалась, а Пелагон снова получил ногой в промежность. Упав рядом со Светой, он стал сосредоточенно принимать на себя удары тяжёлых армейских ботинок, в которые были обуты преступные женские ноги. "Помогите!" – шептали губы Громойло, когда глаза его сталкивались с пустыми взглядами зомби. Его жалобный взгляд молил о помощи, и наконец один из живых мертвецов – очевидно, предводитель шайки – кивнул Пелагону, и вся компания поковыляла к месту избиения.

Поскольку двигались зомби не спеша, избиение продолжалось. Уголовница с лопнувшими щеками уже вовсю пинала своего обидчика, то есть Пелагона. На удивление, особой боли он не испытывал; всё происходило словно в каком-то кино, в какой-то игре, не с ним, не с нею, ни с кем, не знаю. Несмотря на то, что по морде Громойло получил уже раз семь как минимум, все зубы у него почему-то были целы, а крови тоже не было. "Может мы и правда всего лишь актёры в космическом театре и все наши действия, чувства и эмоции – всего лишь тонкая игра? – размышлял Пелагон. – Или просто я уже настолько привык к боли, что перешёл ту черту, которая её определяет? Или, действительно, всё происходит не взаправду?"

Когда подлые преступницы заметили окруживших их зомби, было уже поздно. Нет, те вовсе не заламывали им руки, не оттаскивали от извивающихся на асфальте Пелагона и Светы; они просто окружили их и начали пихаться и тихо рычать и стонать. На удары в грудь и по другим местам "ожившие мертвецы" не реагировали практически никак, так что в конце концов женщины были вынуждены плюнуть на добычу и ретироваться. Нечестолюбивые зомби индифферентно уковыляли прочь.

С большим трудом Света и Пелагон поднялись. Свет ламп по-прежнему был очень ярок, что придавало декорациям дополнительный налёт искусственности.

– Как странно! – произнесла Света, отряхиваясь.– Я чувствую себя так, словно меня обкололи какими-то анальгетиками.

Громойло осторожно кивнул. Он чувствовал себя схожим образом. Ему вдруг послышался какой-то нарастающий шум: что, если это были аплодисменты из зрительного зала? Но судя по тому, что самого зрительного зала он не видел, спектакль ещё не закончился.

– Давай поклонимся! – на всякий случай прошептал Пелагон на ухо Свете. У него и раньше, бывало, возникало такое чувство, будто вокруг него не реальный мир, а наспех сооружённые декорации, но сейчас переживание этого настолько усилилось, что являлось уже не столько чувством/ощущением, сколько непреложным фактом. Громойло вдруг чётко увидел, что Земля не имела никакого прошлого – оно тоже было насквозь искусственным. И вообще, его внезапно захлестнула волна солипсизма. Мир был громойлоцентричен, всё вращалось вокруг него одного... или же вокруг них двоих...

Они взялись за руки и два раза поклонились невидимым зрителям. Теперь Пелагон понимал, почему лампы светят так ярко: очевидно, освещение пришлось усилить, чтобы лучше показать сцену. А может, истина была банальней, и в космическом театре просто возникли небольшие проблемы с электричеством.

Не успел он об этом подумать, как лампы затрещали и освещение снова стало "ночным". Просветление оставило Пелагона, однако боли всё равно не было. Было лишь тупое безразличие к своему телу.

– Слушай, а кому это мы только что кланялись? – пробормотала Света.

Пелагон недоумённо развёл руками.

– Если бы не зомби, – сказал он, – эти суки нас бы до смерти запинали. Они приняли тебя за другую, да?

Света несколько раз кивнула. У неё отлегло от сердца: теперь не нужно было отмазываться. Но откуда у них в городе взялась Галя Кобыла? Какие странные синхронности...

– У тебя всё лицо в крови! – она ласково провела ладонью по щеке Пелагона. – Поднимемся к нам? Умоешься, выпьем кофе...

Они пошли к ней. В процессе употребления кофейного напитка Света принялась жаловаться Громойло на своего мужа. Пелагон с ней почти во всём был согласен. Если бы у меня была любящая жена, думал он, я бы не уходил в запои – это стопроцентно. И почему меня никто не любит? Вернее, почему меня любит только Ира? Может, я тоже смогу когда-нибудь полюбить её? В конце концов, она не такая уж и плохая на самом деле. Просто чересчур ебанутая. Всё, решено: завтра он позвонит ей и пригласит в гости. Нужно попытаться увидеть в ней любящего человека, а не бесполую сестру Олега.

(А в это время Ира ворочалась на кровати, не в силах справиться с бессонницей. Она устала от своей несчастной любви и ревности и в конце концов неожиданно для самой себя вдруг поняла, что разлюбила Громойло окончательно и бесповоротно. Сама удивившись этому знанию, девушка представила перед собой Пелагона – и действительно его образ больше не возбуждал её и не заставлял благоговеть. Ошеломлённая, Ира быстро заснула с твёрдым намерением влюбиться завтра в какого-нибудь одноклассника, не такого тормозного, как Громойло.)

В полчетвёртого ночи Пелагон наконец засобирался домой.

– Может, у меня переночуешь? – тихо спросила Света, глядя на него одновременно и скромно, и многозначительно. Она срочно нуждалась в мужской ласке, а иначе у неё могла вновь начаться депрессивная фаза. Задышав прерывисто и часто, она прошептала: – Олег ничего не узнает!

Громойло опешил. Он никогда не рассматривал жену Олега как возможного полового партнёра, хотя в то же время она ему и нравилась, но, пожалуй, не как женщина, а как подруга и мать.

– Я так не могу! – пробормотал он, отодвигая Светлану в сторону (они стояли в коридоре). – Я не могу так, Света! Ты – жена моего друга!

– Тем более! Значит, ты должен мне помочь. У эскимосов даже есть такое правило приличия: жена хозяина квартиры должна переспать с его гостем. Знаешь, как мне сейчас хреново? Ты даже представить себе не можешь, как!

– А ты думаешь, мне хорошо? Но пойми, ты – жена Олега...

– Слушай, я ведь прекрасно знаю, что он сам мне изменяет. Не часто, но бывает. Тем более, я и не собираюсь ему изменять. Я люблю его. Но мне просто нужно, чтобы кто-то меня приласкал, погладил, вошёл в меня, – Света задышала чаще. – Это не измена, это психотерапия.

– Я не могу! – Громойло нагнулся и принялся натягивать ботинки. – Света, прости, но я не могу. Тем более, я поклялся себе не заниматься больше этим вообще! А ты мне как мать, я не могу спать со своей матерью!

– Хочешь сказать, я слишком старая для тебя? – у Светы включился ещё один комплекс.

– Да не это я хочу сказать!

– Это-это!

– Нет, не это!

– А то я не вижу!

Громойло наконец завязал ботинки и распрямился.

– Извини, Свет, но я пойду.

– Я старая и страшная, да?

– Света, боже, что ты несёшь? – Пелагон всерьёз испугался. Он и подумать не мог о том, что у жены его друга столько комплексов! – Ты это... ты молодая и красивая! Но ты для меня ассоциируешься прежде всего именно с матерью, а не с любовницей!

Света злобно прищурилась.

– Я слышала, что у тебя с потенцией какие-то проблемы... Может, только в этом и заключается всё дело?

Она не хотела говорить всё это; слова вылетали изо рта как бы сами собой, против её воли. Такое с ней бывало часто. Поняв, насколько отвратительно выглядит её поведение со стороны, Света с силой прикусила губу и попыталась взять себя в руки. Однако, было уже поздно. Слова, вылетевшие из её уст, не были воробьями.

– Дура ты! – выкрикнул Громойло обиженно. – Чего угодно от тебя ожидал, но только не этого! Всё, я пошёл! До свиданья! – и он принялся возиться с замком.

– Громойло, извини, я... – забормотала Света, чувствуя себя очень-очень виноватой. – Громойло, прости, мне... У меня... Мне очень... Прости... Мне так неудобно... Не уходи! – взмолилась она. – Не уходи, ПОЖАЛУЙСТА!

Но он уже открыл дверь и убежал. Света заплакала. Что она делала дальше – я говорить не буду, чтобы твоё мнение о ней не испортилось окончательно. Но после этого ей стало чуть легче и она заснула. На следующий день ощущение внутренней пустоты возобновится, и чтобы хоть чем-то наполнить себя, чтобы хоть как-то, пусть хоть немного заполнить гнетущую пустоту внутри, Света пригласит в гости трёх мужиков с улицы, которые без лишних сантиментов заткнут три её отверстия одновременно (при помощи своей половой атрибутики), а глаза Света закроет, а потом, выпроводив партнёров, покончит с собой, о чём Олег узнает только спустя шесть дней, когда вернётся домой после очередного загула и обнаружит жену лежащей в ванне с перерезанными венами...

Покидая излишне гостеприимную Свету, Громойло с упоением ждал того момента, когда он завтра позвонит Ире. С каждой секундой его любовь к ней всё крепчала. Он решил, что придумает много разных вопросов (по типу тех, что задавала ему она сама) и завтра будет её таким образом интервьюировать. Ей понравится, думал Пелагон, быстро шагая к своему дому. Тело в разных местах слегка болело, на нём имелось несколько несущественных ссадин, но не иначе как сам Творец соблаговолил оказать Громойло и Свете своё покровительство, раз уж физические повреждения после столь жестокой схватки были такими незначительными. "Хотела бы ты, чтобы тебя звали Логарифмическая Линейка?" – неожиданно породил вопрос мозг Пелагона. Он быстро нажал "record" и записал этот вопрос в память, чтобы не забыть...

На следующий день встретиться с Ирой и даже поговорить с ней по видеофону у него не получилось. Она с одноклассниками уехала на экскурсию за город, а вернуться должна была лишь вечером, а Громойло работал в ночь. Разными вопросами он заполнил уже около двухсот килобайт своего мнемоника и уже представлял радость Иры, когда он на неё всё это вывалит. Его любовь заставляла его едва ли не парить.

На следующий день он-таки позвонил ей, но она... она сказала, что занята и ей некогда с ним говорить. Наверное, обиделась, понял Громойло, с открытым ртом пялясь в пустой экран. Он хотел перезвонить, но не стал, и, бросившись на кровать, принялся тяжело сокрушаться. Почему всё так плохо? Проклятье, я вёл себя как полный мудак! Что же делать-то теперь? Как жить? О, скорей бы я умер! Я не могу больше так существовать! Да ещё и этот наклон дурацкий...

Однако, через час он относительно успокоился и полетел на репетицию к "Отцам", поскольку делать ему было совершенно нечего. Не хотелось ничего... Хотелось лишь обнять Иру и прижать её к себе... И чтобы не было никого, кроме них... Но поскольку это было невозможно, Пелагон решил как-то отвлечься.

Педальный вертолёт быстро домчал его до "Звезды". Вахтёрша там дежурила другая и пропустила Громойло без проблем. Сев на стул, Пелагон принялся слушать и смотреть, как играют коллеги. Был он мрачен. В принципе, я не знаю, для чего всё это пишу, поскольку ничего интересного в этот вечер не произошло, и Пелагон улетел домой и лёг спать.

Днём он позвонил Белоносовым, но трубку никто не брал. Света, вероятно, находилась на работе, а Олег, судя по тому, что Нехил вчера днём видел, как он боролся с ментами возле универсама, всё ещё пьянствовал. Пелагон снова звякнул Ире. Она была дома. Её лицо было по отношению к нему более чем равнодушным. Нет, она не хочет с ним встретиться. Нет, не настаивай. Громойло, ты смешон, понимаешь, смешон! И не звони мне больше, я не хочу тебя ни видеть, ни слышать!

От несправедливой обиды на глаза Пелагона навернулись слёзы. Он плакал уже второй раз за какие-то полгода! Почему Ира с ним так жестока? И тут она как бы случайно повернула видеофон так, что ему стал виден какой-то незнакомый ему парень, сидящий на диване в Ириной комнате. Так у него появился соперник! От страшной ревности Громойло готов был грызть пол.

Ира отключилась. Было три часа. Нужно было собираться на работу. Там, видя его депрессивное состояние, одна медсестра дала ему транквилизаторов, и всю смену он просуществовал ко всему равнодушный и апатичный. Все личные проблемы казались ему настолько банальными и далёкими, что не заслуживали даже и малейшего внимания. Ира? Да пошла она на фиг, дура!

Однако, проспавшись, он снова впал в депрессию. Опять позвонил Ире. Та наотрез отказалась разговаривать и отключилась. Он ничего не понимал. Почему она разлюбила его так внезапно? О, как же сильна его ревность! О, как же она сильна!

Вечером к нему припёрся грязный и пьяный Олег. Он просил денег, но Громойло его обломал, и Олег, страшно матерясь и грохоча перилами, удалился. Пелагон позвонил Свете, чтобы рассказать ей про мужа, но той снова где-то не было или просто видеофон отключила.

***

Пока Олег пил, ни о каких репетициях, конечно, не могло быть и речи, поэтому все остальные участники "Оркестрового Ямы" занимались кто чем. Стас Соколов усиленно готовился к поступлению в Высшую Школу теософии, про Громойло и так всё известно, его жизнь лежит перед нами как на ладони, а вот Саша Матусевич в это время изменял свой менталитет самым что ни на есть коренным образом, причём не один, а на пару со своей мамой.

И вот Громойло снова полетел на репетицию к "Отцам", поскольку делать ему было совершенно нечего. Педальный вертолёт быстро домчал его до ДК "Звезда". Вахтёрша там дежурила другая и пропустила Громойло без проблем. Сев на стул, Пелагон принялся слушать и смотреть, как играют коллеги. Во время перерыва он поведал им о том, как вчера к нему приходил Олег и вымогал деньги.

– Это ещё что, – сказал Нехил, усмехаясь. – Ты главный прикол этого столетия ещё не знаешь.

– Что ещё за главный прикол столетия?

Все посмотрели на Маркса. Громойло тоже на него посмотрел.

– Я уже заебался всем рассказывать, – вздохнул тот. – Я сегодня уже раз шесть это рассказывал, и вчера – четыре. Не буду я ему ничего рассказывать.

– А я больше не буду слушать, – вставил Макавеев, – потому что у меня челюсти от смеха сводит, – он заржал. – Смотри, как бы они и тебя не заразили!

После нескольких минут препираний, Маркс сдался и поведал Пелагону о тех изменениях, которые произошли в его семье. Оказывается, его мать и старший брат вчера вступили в так называемый Союз Двадцатилетних (при этих словах Пелагон громко ахнул и недоверчиво вытаращил глаза). Процесс личностной трансформации занял всю ночь, а утром они, обновлённые и радостные, заявились на квартиру к Марксу, который от увиденного, как говорится, выпал в осадок и на предложение родственников присоединиться к культу "двадцатилетних" ответил решительным "нет". Громойло почувствовал, как привычный мир пошатнулся. Ему трудно было представить мать Матусевича и его самого в роли спасителей человечества. И надо же такому случиться – как раз именно в этот миг дверь репетиционной комнаты распахнулась и перед "Отцами" предстали улыбающиеся до ушей Саша и его мама собственной персоной!

Маркс, обломавшись, спрятался за спины товарищей, а товарищи во все глаза разинули рты. Громойло на несколько секунд, показавшихся ему вечностью, стал абсолютно, безупречно вертикальным от полученного шока, а сверкающие улыбки Саши Матусевича и его мамы ослепили всех до такой степени, что они даже были вынуждены зажмуриться.

По имеющейся у нас информации, культ двадцатилетних сформировался около полугода назад на волне позитивных идеологий, направленных на изменение общества в лучшую сторону. Руководствуясь доктриной не-насилия, эти удивительные люди инспектировали улицы крупных городов мира в поисках какой-либо социальной несправедливости, а конкретно – какой-нибудь жёсткой ситуации, в которой сильный обижал бы слабого, и когда они её находили – обидчик получал по заслугам. При помощи ДНК-ускорителей и специальных психоматриц новоявленные адепты буквально за одни сутки преображались самым коренным образом, приобретая не только новый взгляд на мир, но и нечеловеческие реакции и способности. Большинство спасённых "двадцатилетними" так же вступали в их ряды, а большинство тех, от кого спасли спасённых, так же вступали в их ряды. Таким образом движение стремительно росло, только вот было непонятно, почему к ним присоединились и двое Матусевичей...

По классификатору КРМ, "двадцатилетних" следует считать тоталитарно-деструктивной сектой. Но это неверно. Они никому не навязывают своих догм, хотя сами их и соблюдают. В качестве своего гимна "двадцатилетние" используют классическое стихотворение Самуила Яковлевича Маршака про "Неизвестного героя", первые строчки процитирую:

"Ищут пожарные, ищет милиция,

Ищут фотографы в нашей столице,

Ищут давно, но не могут найти

Парня какого-то лет двадцати

Среднего роста, плечистый и крепкий,

Ходит он в белой футболке и кепке.

Знак ГТО на груди у него.

Больше не знают о нём ничего".

Если кто не помнит, суть дела заключалась в том, что этот неизвестный герой спас из горящего дома маленькую девочку, а потом спокойно направился дальше по своим делам (до этого он ехал в каком-то общественном транспорте, но, увидев горящее здание, прервал свой маршрут, дабы совершенно бескорыстно – и, что самое главное, анонимно – помочь пожарной бригаде в спасении людей и тушении пожара). Взяв этот сакральный детский текст за идеологическую основу своего движения, "двадцатилетние" даже одевались в соответствие с ним: в белые футболки, брюки и кепки, а стриглись коротко (никаких различий между мужчинами и женщинами не делалось, так что в одежде они придерживались унисексуального стиля). Психоматрицы, внедрённые в мозг, круглосуточно поддерживали в "двадцатилетних" маниакально-беззаботное настроение, и даже во сне они счастливо улыбались. Днём, чтобы действеннее реализовать психомоторное возбуждение, они по улицам в основном не ходили, а бегали, а когда нужно было какое-то время постоять на одном месте, то аж подпрыгивали. Конечно, социальные трагедии типа аварий и так далее они тоже не обходили стороной, но в основном предпочитали концентрироваться на хулиганстве, а от каких-либо благодарностей всегда категорически отказывались и предпочитали оставаться анонимными.

Такими вот трясущимися и улыбающимися предстали перед "Отцами" и Пелагоном двое Матусевичей. Саша незамедлительно рассыпался перед всеми в извинениях за свои прежние высокомерие и снобизм, а его мама при этом радостно подпрыгивала и посылала всем воздушные поцелуи.

Спустя пять минут они наконец унеслись прочь, оставив за собою запах здорового пота и нездоровую ошарашенность на лицах остальных персонажей...

***

Возвращался домой Олег в половине восьмого утра, грязный, мятый и небритый. Похмелье было очень тяжёлым, но это было именно такое похмелье, когда уже не имеет смысла похмеляться, а нужно брать себя в руки и возвращаться в лоно семьи. Ему было очень неловко и, поднимаясь по лестнице, он громко сопел и даже немного дрожал. Как назло, в подъезде он запалился, наткнувшись на одного соседа, который наградил его осуждающим взглядом и лишь фыркнул, вместо того, чтобы поздороваться.

Остановившись перед дверью, Олег задумался над проблемой: позвонить или открыть дверь самому. Света уходила на работу к девяти и, вероятно, ещё спала. Нет, лучше он откроет сам, примет душ и заберётся к ней в постель, бормоча извинения и нанося чувствительные ласки. Она будет рада ему, она простит его, простит несмотря ни на что. А потом он выспится и залезет в "утробу"...

Приложив ладонь к сканеру, Олег заставил дверь въехать в стену и на цыпочках вошёл в квартиру. Трубя, под ноги ему бросились три голодных слоника. Под глазом у Олега был синяк, один носок не надо отсутствовал. После душа он рассчитывал побриться, чтобы не пугать жену своим колючим подбородком, пускай она иногда и любила тереться об него носом и губами. Олег снял ботинки и вошёл в ванную.

Разбил всё лицо о край ванны, о который он начал биться от шока... Это я во всём виноват... если бы не я... Света, Света, прости... Это я во всём виноват... Он взял её на руки, потащил зачем-то в комнату, где находилась матка... Света была в мокром халате, вся холодная, белая, распухшая...

В состоянии аффекта Олег выбил дверь в запертую комнату и полез в искусственную матку, срывая с себя одежду. Забравшись внутрь, он подключил к себе пуповину и врубил температуру на максимум, а входной люк застопорил так, что выйти наружу он мог только разломав всё строение, так как кнопка "open" больше не действовала. Свернувшись клубочком, Олег глухо зарыдал, а потом завыл.

Температура быстро повышалась. Олег весь покрылся потом. Он не думал о последствиях своего поступка, его не пугало, что от такой духоты у него может остановиться сердце. Это ад, да. Он в аду... Олег корчился и стонал, захлёбываясь собственным потом...

Но настал момент, когда выносить нестерпимый жар он больше не мог, к тому же катастрофически не хватало кислорода. Пронзительно закричав, Олег попытался вскочить, но наткнулся лишь на обжигающую кожу матки. Я хочу родиться, хочу родиться, хочу родиться заново! Он напрягся, но каркас матки был слишком прочен для его мускулов. Температура, поднявшись до определённого уровня, дальше подниматься прекратила, но всё равно это было воистину адское пекло, он чувствовал себя словно пирог внутри духовки. Крича от боли, Олег начал трясти конструкцию и наконец ему удалось выворотить её крепления из пола, в результате чего он стал кататься в ней по комнате, круша мебель и пугая слонов, которые за шесть дней сильно похудели, так как съели весь свой корм уже на вторые сутки отсутствия хозяев. Сейчас бедняги забились под кресло в зале и сильно дрожали.

А Олег, воя от клаустрофобии, продолжал осуществлять попытки вырваться за стены своей тюрьмы. Но кнопку заклинило напрочь, ни один режим не действовал, и это лишь усилило его страхи. Обычно, когда кнопка была рабочей, Олег мог находиться в матке сколь угодно долго, но сейчас, когда вся механика оказалась сломанной, он начинал испытывать серьёзные опасения за свою жизнь. Тук-тук, тук-тук – стремительного грохотало псевдосердце с ритмом сто двадцать ударов в минуту. Олег встал на колени, упёрся плечами в "потолок" и с силой распрямился. Послышался треск. Это воодушевило Олега, он заорал и усилил нажим. Что-то ломалось и трещало: то ли стенки матки, то ли кости рождающегося человека. Он больше не ощущал себя никем, он был просто безликой силой, стремящейся вырваться наружу из многовекового заточения. И наконец-то ему удалось пробиться к выходу из влагалища! Дневной свет после красного внутриматочного свечения ослепил его, а воздух нашего мира показался очень холодным, но он всё равно продолжал рвать кожу матки и гнуть прутья каркаса, с яростью выбираясь наружу.

Над головой его сверкал нимб [такой феномен наблюдался в последний раз в первой половине двадцатого века во Франции и имел место с христианином Габриелем Дюперье]. Родившись вторично, Олег вышел из матки уже другим человеком. Сдирая с себя иллюзию плаценты, он предстал перед трупом жены как Иисус Христос перед Лазарем.

Олег издал дикий рёв и затряс над женой руками. С его ладоней хлынул мощный поток золотистой энергии, внутри которого сверкали маленькие молнии.

– АААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!! – кричал Олег.

Тело самоубийцы начало дёргаться и сучить ногами. Неожиданно поток целительной энергии иссяк, нимб над головой Олега померк и исчез, а сам он почувствовал себя страшно усталым... Снова свернувшись клубочком, он улёгся рядом с женой, и, положив правую ладонь на её грудь, с удовлетворением почувствовал слабое биение сердца...

Счастливо улыбаясь, Олег заснул.

***

Настойчивый писк видеофона заставил Валеру. Валера, нехотя. Его жена в это время. Обнажённая рабыня принесла ему на подносе видеофон и протянула.

– Господин, это вас!

Экран весь в помехах... Кто или что скрывается за ним? Натали: "Любимый, кто это?"

– Крыса Карасик?

– Да, я...

"О Боже, это опять они..."

– Вы должны кое-что для нас сделать...

– Когда?

– Сейчас.

– Но мне некогда.

– Вы хотите снова жить на чердаке и быть безработным?

– Вы мне угрожаете? Да как вы смеете? Вы знаете, кто я такой? Я – Валерий Птолемеев!

– Для нас вы Крыса Карасик. И вы должны немедленно приехать на склад. Это дело касается жизни и смерти.

– Чьей?!

– Всего нашего общества. Мы ждём вас в течение часа. Если вы не прилетите сами, за вами прилетим мы.

– Но...

– И Третью тоже захватите с собой.

– Но...

– Мы вас ждём.

Конец сеанса.

Валера вдруг почувствовал жуткий страх. Замершая рядом с ним Натали вдруг почувствовала жуткий страх тоже. Рабыня, по-прежнему стоявшая рядом с подносом в руках, испытала аналогичные чувства. У неё в голове вдруг родилось странное убеждение, что сегодня она прислуживает Птолемеевым в последний раз. Жаль – они так хорошо платили...

Но делать было нечего, и Валера с Натали принялись нервно одеваться. Можно было, конечно, сорваться из города, прихватив все свои сбережения, но ведь магические щупальца Белого Спрута были очень длинными... Но что же случилось? Почему они понадобились на рынке так срочно, причём поздним вечером? Не очередное ли жертвоприношение это? Валера уже однажды участвовал в ритуальном убийстве маленького сына одного из грузчиков рынка (это было сделано для того, чтобы умилостивить духа, покровительствующего их братству), но никогда и не думал даже, что очередной выбор может пасть на него... на них... Нет, нет, он ошибается! Он зря паникует! Вот увидите, всё будет хорошо! Они не смогут принести в жертву меня и мою жену! Я им нужен живым! Убейте Натали, но не трогайте меня!

Спустя десять минут позолоченный японский флайер Птолемеевых опустился рядом с тем самым складом, в котором их рыночное братство обычно проводило всеразличные обрядовые ритуалы. Возле дверей толпилось несколько человек. У Валеры дрожали руки и ноги, Натали тоже чувствовала себя не лучшим образом. Покинув флайер, они направились к складу, стараясь двигаться как можно более уверенно. Валера даже имел наглость улыбаться, но, правда, улыбка его была несколько натянутой и с каждым шагом всё гасла, будто была последним угольком костра...

Когда он входил в помещение склада, его обуяло сильное желание развернуться и убежать, но было уже поздно – тяжёлые двери за ними закрылись.

***

Когда Света открыла глаза и увидела рядом обнажённого мужа, она более чем просто удивилась. Рядом валялась развороченная матка. Боже, что здесь произошло?! Итак, Олег наконец вышел из запоя и...

Тут она вспомнила всё остальное. Испуганно посмотрела на запястья: на них не было и следа порезов. Неужели ей всё это приснилось?! Фу, какое облегчение... Как хорошо, что это был всего лишь кошмарный сон...

У спящего Олега было такое блаженное лицо, что Света не удержалась и чмокнула его в губы. Он, конечно, не проснулся, ну и ладно. Света чувствовала себя невероятно живой, обычный уныло-депрессивный фон, сопровождающий её всю жизнь и мешающий быть счастливой, куда-то исчез, как будто его никогда и не было. Но почему же Олежка разворотил свою матку? И где наши слоники? Где же вы, мои маленькие? Цып-цып-цып... А, вот вы где прячетесь!

Подойдя к окну, Ира, то есть Света уставилась на просыпающийся город. О, как же прекрасен этот мир! И куда она только раньше смотрела? Своё прошлое женщина рассматривала как какой-то беспрерывный кошмар, от которого наконец-то очнулась. Чтобы не будить Олега, она прошла в зал, затем на кухню. Электронный календарь показывал, что куда-то потерялось шесть дней. Недоумевая, Света снова посмотрела на свои запястья. Они были абсолютно девственными в плане следов суицида. Как странно... Может быть, у неё просто был какой-то припадок, закончившийся амнезией?

При осмотре ванной не обнаружилось ничего провокационного, поскольку рабочие сцены заблаговременно позаботились о том, чтобы привести декорацию в порядок. Удивлённая и улыбающаяся, Света пошла на кухню готовить обед.

<...>

Когда Олег открыл глаза, первое, что он увидел – это валяющуюся рядом изувеченную матку. Надо же, какой кошмар ему снился! Будто Света умерла... Да, такого отходняка у него не было ещё никогда...

Странно, но никакого похмельного синдрома у него больше не было; Олег чувствовал себя исключительно хорошо. Что из его воспоминаний было сном, а что – реальностью? Он перевернулся на спину и уставился в потолок, чувствуя себя абсолютно счастливым. Скорее всего, рассуждал он, я вернулся наконец домой из очередного загула и как бы родился заново. Разворотил матку... которая ему больше не нужна. И никакие пьянки теперь не имеют смысла: Олег ощущал себя полностью собранным, полностью цельным.

А как Света? Она, наверное, очень обижена на него. Нужно будет попросить прощенья.

Что-то ткнулось в его обнажённую ногу: это была Анни Безант. Олег ласково потрепал её по хоботу, и самочка радостно затрубила.

***

Вопросы к читателю:

1. Является ли случайным совпадением тот факт, что супруги Белоносовы, точно так же как и Громойло, чудесным образом исцелившийся от гонореи, в будущем как бы игнорировали тот факт, что с ними произошло нечто сверхъестественное?

2. Является ли случайным совпадением тот факт, что и супруги Белоносовы, и двое Матусевичей в одном отрезке времени пережили мощное духовное преображение?

3. Является ли справедливой гипотеза о том, что "на самом деле" и Матусевичи, и Белоносовы представляют собой ОДНО И ТО ЖЕ СУЩЕСТВО, исполняющее на сцене космического театра сразу несколько ролей, благодаря своей уникальной способности к мультитрансформациям?

4. Насколько, по-твоему, справедлива гипотеза о том, что Громойло и Ира так же являются ЭТИМ ЖЕ САМЫМ СУЩЕСТВОМ? И ещё задумайся вот над чем: может быть, и ты тоже являешься ЭТИМ ЖЕ САМЫМ СУЩЕСТВОМ? И ещё какая-то (одна седьмая) часть населения Земли? И если эта гипотеза справедлива, может ли быть так, что это просто мультитрансформатор № 7, удивительный и абсолютный, намеренно расслоился на великое множество самих себя, дабы продемонстрировать свои творческие способности шести остальным мультитрансформаторам, являющимся такими же, как и он сам, посетителями и актёрами вышеупомянутого космического театра одновременно?

5. Являются ли Валера и его супруга, а так же все остальные персонажи данной повести проекциями других мультитрансформаторов, удивительных и абсолютных, или же это просто искусственно смоделированные образы, созданные в качестве одноразовых декоративных голограмм?

6. И вопрос на засыпку: может ли мультитрансформатор № 7 являться и всеми остальными мультитрансформаторами (в количестве шести) или каждый из них самодостаточен и олицетворяет собою отдельный архетип?

С каждым днём Ира Белоносова становилась всё мрачнее. Она и сама была уже не рада, что решилась на эту авантюру. Но как же выбраться из этого ужасного положения? Девушка не знала... И хотя внешне она продолжала "ненавидеть" Пелагона Громойло, в глубине души она по-прежнему питала к нему возвышенные чувства, пускай даже это и отрицала. Её новый парень, Гоша Загонов из параллельного класса, достал её вконец. Его совершенно не интересовал её внутренний мир, его интересовало только её неуклюжее подростковое тело. Деньги он тут же тратил на иксайтеры и наркотики. В первый же день возникновения их отношений, он швырнул Джедайку с моста в Обь.

Типичный представитель патриархата, Гоша не рассматривал Иру как человека, и это девушку очень обижало. Её тело он использовал не меньше пяти раз в день, а когда она однажды набралась храбрости и попыталась ему отказать – ударил её сперва в живот, а потом и в челюсть. Мечтою Гоши было сесть в тюрьму и выйти оттуда крутым пацаном. Какая же она дура! Нашла с кем связаться! А как ей было обидно, когда после их первой близости он сунул ей затёртый мастеркард и самодовольно бросил: "Это тебе на мороженое, детка!"... А вчера она случайно подслушала, как Гоша разговаривал про неё с одноклассником: "– Да она же уродина! – Зато у неё пизда узкая!" Иру эти слова страшно обидели, но она сделала вид, что ничего не услышала...

Пелагон ей больше не звонил, а сама она звонить ему боялась, но к кому же ещё обратиться за помощью? К брату? У них пятый день никто не подходил к видеофону – наверное, сломан был или что. А больше никаких взрослых друзей у неё не было, так что никто, никто, никто не мог за неё заступиться и объяснить Гоше, что он должен, должен, должен, ОБЯЗАН оставить её в покое.

Всего за каких-то пять дней природный оптимизм Иры был сломлен, как бывает сломлена молодая берёзка безжалостным топором дровосека. Из весёлой беззаботной девушки она превратилась в мрачную и запуганную, уподобившись Свете Белоносовой до её преображения. Почему-то она совершенно забыла о том, что Гошу можно отвадить и при помощи вуду, и перед сном постоянно фантазировала о том, как кто-нибудь из её знакомых расправляется с подонком физически, и тот просит у неё извинения. От мамы с папой она своё состояние тщательно скрывала и при встречах с ними натянуто улыбалась, что они идентифицировали как обычную её улыбку и никаких вопросов не задавали.

И вот однажды вечером, когда Гоша с друзьями пошли "на дело" (на какое – она не знала, но догадывалась), Ире наконец-то удалось дозвониться до своего брата и получить разрешение прийти к нему в гости... Ей было совершенно невдомёк, что пока она будет идти по улице, к Белоносовым припрётся мрачный Громойло, так же желающий излить душу.

Пелагону было хреново. Он шёл по улице, едва ли не стукаясь лбом об асфальт. Так плохо он не чувствовал себя никогда. Весь мир казался серым и мрачным. Он поднялся на нужный этаж и позвонил в нужную дверь, которую открыл нужный человек, а именно – Олег. При его виде Громойло так растерялся, что напрочь позабыл о своих печалях, ибо на лице его друга сияло такое безоблачное счастье, что Пелагон аж отшатнулся и чуть не загремел вниз по ступенькам.

– Что с тобой? – пробормотал наконец он. – Чё у тебя рожа такая довольная?

– Потому что я счастлив! – радостно воскликнул Олег, обнимая Громойло и яростно целуя его в обе щеки. – О, как же я счастлив! И как я рад тебя видеть, дружище, если бы ты только знал!

– Наелся чего-то, что ли?

– Да ты заходи, чайку попьём!

Настороженный словно грабитель, Пелагон вошёл в коридор. Увидев там Ирины туфельки, он тут же застыл как сосулька. Внутри всё похолодело. Она здесь!

В коридор выглянула Света. Пелагон слегка стеснялся встречи с ней после того междунимного инцидента, который имел место в тот памятный день, и наивно предполагал, что Света должна стесняться его ещё больше, чем он – её, но он оказался не прав. Света вся аж светилась от удовлетворения высшего порядка и выглядела такой же сверкающей, чистой и непорочной, как и её супруг, хотя раньше они оба всегда были тусклые и депрессивные.

– Вы бухаете, что ли? – продолжал недоумевать Громойло. – Или тоже в "двадцатилетние" записались?

Он ожидал, что Света уставится в пол, когда он посмотрит ей в глаза, но она встретила луч его взора спокойно и с доброй улыбкой. Пелагон почувствовал себя так, как почувствовал бы себя закомплексованный обнажённый подросток, внезапно очутившийся в коридоре женской консультации. Затем он ощутил себя так, как ощутил бы себя измазанный дерьмом человек, столь же внезапно очутившийся на каком-нибудь светском приёме. Эти ощущения ему крайне не понравились.

В общем, они таки затащили его в квартиру. На кухне сидела Ира и пила чай. При виде друг друга они с Громойло страшно набычились. Пелагона порадовал тот факт, что хотя бы Ира выглядела депрессивно, ибо в сверкании супругов Белоносовых он ощущал какую-то скрытую угрозу. С чего это они такие довольные? Это подозрительно. Олег должен быть с похмелья, так что Светка обязана быть мрачной. А она даже словно помолодела... Так, водки не видно. Значит, чего-то наелись.

– Я, пожалуй, пойду! – пробормотала Ира. – Домашнюю работу надо сделать! И парень мой ко мне должен прийти! – она с вызовом посмотрела на Пелагона. Как, интересно, он на это отреагирует?

– Да ты-то сиди, а вот я, пожалуй, сваливаю! – неожиданно грубо ответил её возлюбленный. – Вообще, не понимаю, на хера я к вам пришёл? – он недоумённо повёл плечами.

Резвясь, на кухню забежали все три слоника. Уилсон быстро помочился Пелагону на штанину, и животные тут же умчались. Света и Олег дружелюбно расхохотались, Ира тоже начала улыбаться. Одному лишь Громойло было не до смеха. "Да что же это такое, в конце концов?! – возмущённо думал он, брезгливо глядя на свою несчастную штанину. – Вот не везёт так не везёт!"

Пока Света стирала штанину Громойло, сам он, облачённый в широкий халат Олега, важно сидел в кресле и пил чай. Все они уже сменили место дислокации с кухни на зал. Наконец Света вернулась и тоже стала пить чай вместе со всеми. Громойло с удивлением глядел на широко открытую дверь в ту комнату, которая раньше всё время была закрытой.

– Чё, хозяева свои вещи забрали, что ли? – поинтересовался он наконец.

Олег со Светой переглянулись и кивнули. Пелагону казалось, что и Ира тоже чувствует себя очень неуютно в их окружении: не из-за того, что ей не был по нраву "новый", жизнерадостный имидж брата и его супруги, а из-за того, что в сравнении с ними она ощущала себя слишком грязной. Дабы не слишком затягивать повествование, сообщу, что в конце концов супруги Белоносовы помирили-таки незадачливых влюблённых, и в итоге квартиру они покинули вдвоём. Держались друг с другом Пелагон и Ира по-прежнему настороженно, но настороженность эта имела скорее игровой оттенок, нежели серьёзный. У Иры в груди расцветал сладкий бутон предчувствия, предчувствия некоего Порога, на который она вот-вот должна была ступить.

– Громойло, – сказала она наконец, – ты мне можешь ответить на один вопрос?

Чувствуя, что у него всё пересохло во рту, Пелагон вместо устного ответа ограничился судорожным кивком. Теперь, когда Ира выглядела более пессимистичной, чем раньше, она нравилась ему значительно больше. Почему-то. Да и на голове, слава Богу, не было дурацкого китайского дымовика...

– Далеко-далеко на лугу пасутся ко..., – и девушка выжидающе посмотрела в глаза Пелагону.

По всей видимости, это и был так называемый "вопрос" – вполне в духе "старой" Иры.

– Комбайны? – предположил Громойло мрачно. Они остановились на лестничной площадке между вторым и первом этажами и внимательно смотрели друг на друга.

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Компрачикосы?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Констебли?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Колдуны?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Коты?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– А, ну значит кошки! Или котята.

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Кондукторы? – Пелагону и самому начала нравиться эта игра, ибо он прекрасно знал, что речь идёт о коровах. Старый мультфильм, из которого была украдена эта загадка, он, как и все дети, смотрел в виртуальных яслях.

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Колпаки?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Ээээ..., – Пелагон призадумался. – А, догадался! Космонавты!

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Козлы!!!

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Колбы?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Костариканцы?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Коржики? Нет, вряд ли... Может быть, кобры?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Коалы?

– Неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Кобылы? Ковбои?

– Неправильно, неправильно! – прищурилась Ира и снова пропела: – Далеко-далеко на лугу пасутся ко...

– Только не говори, что речь идёт о коровах! – нахмурился вдруг Громойло.

Восхищённый взгляд Иры облизал его с ног до головы.

– Правильно, коровы! – воскликнула она радостно. – А как ты догадался?

– Это произошло чисто случайно, – скромно признался наш гений. – А где твоя Джедайка?

Улыбка Иры застыла, и девушка вдруг заплакала, уткнувшись Пелагону в грудь. Ничего не понимая, тот начал растеряно гладить её по голове, вопрошая с тревогой, что же случилось.

– Я не хочу домой идти, – пробормотала в ответ Ира. – Я не хочу идти домой, не хочу, не хочу!!! – как и у Светы во время встречи с Галей Кобылой, у неё вдруг возникло страшное дежа вю, что всё это она когда-то уже говорила или будет говорить, но только в другой книге и будучи в бородатом мужском теле. – Там эти предки, и Гошка ещё припрётся обязательно! Надоело мне всё! Надоело!

Громойло принялся успокаивать её как мог, а мог он её успокоить только любящими объятиями и горячими поцелуями. Потом они вышли на улицу. Было уже десять вечера. Лампы светили тускло. Громойло обнимал Иру за хрупкие плечи и чувствовал себя важным и храбрым.

Всхлипывая, Ира наконец поведала ему о своём новом парне и о том, как тот выбросил Джедайку в Обь. Как с ним сладить – она не знала. Краснея, девушка призналась, что начала встречаться с ним как бы назло Пелагону, хотя этим она сделала хуже только себе. "Где же ты был раньше? – казалось, вопрошали её глаза, в которых читался немой укор. – Почему ты раньше вёл себя как кретин? Почему допустил, что я стала встречаться с этим отморозком?"

Громойло было жутко стыдно за себя-прошлого и ещё ему хотелось набить Гоше морду. Вот сволочь! Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, а лёгкие работали как кузнечные меха. Поставить подонка на место было просто необходимо!

– Ты проводишь меня до дома? – спросила Ира. – Они в последнее время в нашей беседке тусуются, и я боюсь идти одна...

И они двинулись через вечерний город. До дома Иры было несколько кварталов. Они шли, держась за руки, и молчали, а Гоша с друзьями кентовались возле подъезда Иры...

– Вон они сидят! – прошептала девушка, со страшной силой вцепляясь Пелагону в бицепс. – Вон они сидят! Может, пойдём ночевать к тебе? Давай развернёмся, а?

Но Громойло жаждал разборок. Он был крайне возмущён поведением малолетнего дебила. Он хотел ударить его в лицо и услышать обещание не приставать больше к Ире.

– Эй, ты где была? – один из подростков бесцеремонно схватил Иру за руку. Громойло резко ударил его в челюсть, и пацан упал со скамейки на сцену, увлекая за собой девушку. Его друзья всей гурьбой набросились на обидчика, но одного из них Пелагон ударил ногой, второго – рукой, третьего – другой ногой, а четвёртому нанёс сокрушительный удар головой в нос, а потом его же – да пнул по голени! Ира восторженно поднялась и стремительно поцеловала наклонного Громойло в губы. Сидящие на противоположной скамейке три бабушки торжественно зааплодировали. Эти четыре малолетних урода конкретно мешали им сплетничать.

Громойло очнулся от фантазий и обнаружил, что они с Ирой идут вдоль набережной, взявшись за руки. Потом они встали у парапета и стали смотреть на воду. Мимо промчался теплоход, на борту которого явно происходила какая-то гулянка. У самого берега вода была покрыта разным мусором и тиной. А что это белеет чуть левее?

– Да это же Джедайка! – прошептал потрясённый Пелагон.

И правда – среди всего речного трэша плавала Ирина собачка!

– Громойло! Громойло! – девушка запрыгала вокруг Пелагона, как зайчик вокруг ёлки. – Её нужно достать! – и, продолжая выкрикивать подобные лозунги, Ира принялась носиться вдоль парапета и иногда перегибаться через него, дабы получше разглядеть свою игрушечную любимицу.

Отважно перебросив своё тело через ограждение, Пелагон очутился по ту сторону парапета, один на один со стихией. До воды было метра полтора. Громойло задумчиво нахмурился. Нырять в воду ему не хотелось, тем более, что было непонятно, как он в таком случае будет снова выбираться на берег. Он же не дельфин и на такую высоту из воды не выскочит...

– Громойло, Громойло, миленький! – продолжала восклицать Ира. – Достань, пожалуйста, мою Джедайку! Достань, пожалуйста, мою любимую маленькую собачку! Я для тебя что хочешь тогда сделаю... Да я и так для тебя что хочешь сделаю... Громойло, Громойло, миленький! Ну, достань, достань, пожалуйста, мою Джедайку!

Вспомнив о мощи своих лёгких, Пелагон решил использовать их как супернасос. Набрав полную грудь воздуха, он яростно его выдохнул и снова принялся втягивать в себя, наклонив лицо над водой так низко, как только мог. Тина заколыхалась... Медленно-медленно Громойло продолжал втягивать в себя воздух. Капельки воды взлетели над поверхностью реки, красиво заискрившись... Пелагон весь покраснел, вены на его лбу и висках вздулись и пульсировали. Наконец над водой вырос фонтан грязи, на самом гребне которого крутилась Джедайка. Быстро схватив её, Пелагон освободил грудь от переработанного воздуха с такой силой, что на какие-то доли секунды даже обнажилось речное дно! От удивления Ира вскрикнула, а Пелагона захлестнуло вновь набежавшей волной, вернее, не захлестнуло, а довольно сильно забрызгало. Наконец он, мокрый и с Джедайкой, вернулся на грешную землю и предстал перед Ирой во всей своей наклонности.

– Какой ты храбрый! – прошептала девушка, нанося Громойло жаркий поцелуй.

Потом они пошли дальше вдоль набережной. Было что-то около одиннадцати. Где-то кого-то убивали, а где-то, наоборот, рождался новый человек. Лампы горели нормально.

– Громойло, – промурчала Ира, державшая его под ручку, – а может, зайдём в какое-нибудь кафе?

– А тебя пэрентсы не потеряют? – настороженно осведомился Пелагон. Разные кафе он любил не особо сильно – из-за околачивающегося там контингента.

– А я им позвоню из кафе! – нашлась Ира.

Сказано – сделано. Женщина просит – хрен отмажешься. И вот на их пути возникло круглосуточно функционирующее кафе: не какой-нибудь сексократический интим-бар по типу maison de passe, а обычная забегаловка для тех, кто хочет более-менее культурно перекусить, а не нажраться до отвала. Не иначе как Господь в очередной раз оказывал своё покровительство нашему герою!

Они вошли в кафе. За столиками сидели знатные дамы со своими сопровождающими, а так же несколько людей и обращенцев обычного вида. Три столика были не то чтоб свободными, но по крайней мере по два стула вокруг них пустовало. Справа от входа располагалась корридная.

Избрав в качестве соседей молодую пару интеллигентного вида, Ира и Пелагон с их позволения к ним за столик сели. Парень и девушка, для общения с новыми посетителями кафе на секунду прервавшие свой диалог, снова говорить продолжили. После недолгих размышлений улыбающаяся Ира водрузила грязную и покрытую тиной Джедайку на чистый стол. Пелагон сконфузился, а парень и девушка не отреагировали на это никак. А к столику тем временем – словно "Титаник" сквозь ночь – стремительно приближался официант.

– Что заказывать будем? – осведомился он, являющийся обращённым оленем. Благодаря своей вертикальной позиции официант был ростом метра три, а рога его были обрезаны по самый корень (увы, но таковы наши законы – нельзя обращённым животным украшать свою голову рогами). – Вот, пожалуйста, ознакомьтесь с меню.

– Что ж, давайте ознакомимся... – Пелагон принял из его рук электронное меню и принялся его рассматривать с таким видом, как будто что-то понимал в изысканных французских названиях. – Ээээ, – сказал он наконец, – ну, мне... А вот принесите-ка нам... Да, принесите-ка мне чашечку чая и пакетик печенья "ассорти", а ей... Ира, что ты хочешь?

– У вас есть что-нибудь мясное? – с придыханием спросила девушка.

Пелагон напрягся (сам он был насекомоядным), ибо Ирин заказ был чреват рядом сложностей. Как того требовал Экологический Кодекс, человек, желающий отведать мяса животных, должен был сам убить его, а не осуществлять заказное убийство посредством разного рода комбинатов, как это делалось в недалёком прошлом. Новые законы были введены в связи с массовым обращением диких, неразумных животных в Animal sapiens, которым, естественно, не нравилось, что их кровных братьев и сестёр выращивают на убой. И теперь, коли его возлюбленная захотела отведать мяска, ей нужно было пойти вслед за официантом в корридную и там убить выбранного ею зверя, дабы повар приготовил из него какое-либо блюдо. Если заказанный зверь был слишком большой, то для его убийства и поедания назначался особый день, когда несколько человек могли объединить свой заказ и убить несчастное существо совместно. Но авторская мысль, как это для неё характерно, скользнула немного в сторону и отвлеклась от сути. Короче, в связи с тем, что Громойло был джентльменом, а Ира – его дамой, по умолчанию, вероятно, предполагалось, что умертвить для неё несчастное животное должен будет именно он. Твою мать! Вот так подстрял!

Олень окинул Иру снисходительным взглядом, в котором можно было рассмотреть и изрядную долю снобизма, и сказал лениво так:

– Ну, есть. Хряк, курочки, аквариум с карасями. Чего изволите-с?

– Ой, хочу куриное крылышко! – прошептала Ира.

– Сами пойдёте в корридную или молодого человека пошлёте?

Радостно блестя глазищами, Ира посмотрела на Громойло. Тот грустно вздохнул, кивнул и встал.

– А это что за херня на столе? – официант ткнул деформированным копытом в игрушечную собачку.

– Это моя Джедайка! – улыбчато воскликнула Ира. – Ой, Джедайка, а почему ты такая грязнуля? Ай-я-яй!

Хмыкнув, официант-олень направился в корридную, взглядом потянув за собой несчастного Громойло... Грязные игрушечные собаки на чистой скатерти его мало трогали – в том смысле, что особо переживать из-за этого не стоило, поскольку сумма испорченной скатерти теперь должна была войти в счёт. А соседи по столику, похоже, ничего не имели против, увлечённые диалогом (они обсуждали последний фильм Рональда Симмонса, с премьеры которого возвращались). Что же до личного мнения официанта, то этих новых клиентов с собачкой он оценивал с крайне пренебрежительными внутренними интонациями. Эта малолетняя девка – дура, а её наклонный чувак – тормоз какой-то. Сам официант был писателем-авангардистом и его работы печатались в таком престижном журнале как "Фершробен аутсайдерс", выходящим раз в месяц в Новой Зеландии тиражом 35 экземпляров.

Вскочив, Ира помчалась за Громойло с оленем, и вот они уже входили в забрызганную кровью комнату. Пахло там весьма неприятно.

– Курицу выпускать? – равнодушно спросил официант.

– Выпускайте! – обречёно махнул рукой Пелагон.

Открыв окошечко в стене, олень крикнул:

– Матвеич, выпускай курочку! Клиенты пожаловали!

Заскрежетала тяжёлая дверь, и возникшая в проёме волосатая смуглая рука швырнула в помещение белую чистую курицу. Естественно, не обращённую. Громойло с печалью во взгляде посмотрел на Иру. В её глазах горел азарт. Растерянная курица замерла посреди комнаты, настороженно водя головой из стороны в сторону.

– Ну ладно, я пошёл, – сказал официант. – Потом крикните Матвеича, он передаст заказ на кухню!

И он скрылся.

– Давай! – прошептала Ира.

– А может, печенья поедим? – Громойло не хотелось пачкать руки кровью невинной курицы.

Ира насупилась.

– Но я хочу куриное крылышко!

Расставив руки так широко, как будто он хотел с корнем вырвать дуб, Пелагон двинулся на курицу. Почуяв угрозу, та закудахтала и попятилась. Около пяти минут они ходили кругами и всё по той же схеме: наклонный Громойло наступал, а курица отступала. Казалось, они попали во временную петлю и исполняемый ими ритуал будет длиться вечно... Громойло и курица... Курица и Громойло... Человек против курицы и курица против человека...

Наконец он её поймал (неохота описывать, как он за ней гонялся).

– А теперь сверни ей шею! – закричала Ира. – Сверни ей шею!!!

Но Громойло вдруг проявил высоконравственную нерешительность.

– Сверни сама! – произнёс он, протягивая курицу Ире.

Без лишних разговоров та схватила несчастное пернатое и сделала всё, что требовалось. Печально вскрикнув, курица скончалась. Пелагону было её жалко. Какая нелепая смерть, думал он. И как нелепа сама цель, вызвавшая эту смерть... Громойло посмотрел на Иру с некоторой опаской и вдруг понял, что снова разлюбил её.

Всё. Надоело печатать.

Однажды Пелагон Громойло сидел в копировальном центре и пытался размышлять о смысле жизни. Неожиданно дверь открылась и вошёл клиент, по внешнему виду которого сразу становилось понятно, что биокопировальные заведения он посещает не часто, если вообще не впервые. Голова посетителя любознательно поворачивалась туда-сюда, сканируя локальность.

– Копию можно сделать? – поинтересовался он наконец с таким видом, словно знал о ДНК-дубляже и геновырезках гораздо больше самого Пелагона. Таких клиентов за всю свою карьеру Громойло повидал немало.

– Что конкретно хотите скопировать? – устало спросил он, поднимая своё тело из мягкого коричневого кресла.

Оказалось, мужчина хотел скопировать свою левую ногу. Зачем это ему было нужно, Пелагон и понятия не имел. Обычно люди ксерили либо руки, либо глаза (для документов всяких), либо гениталии; бывало что и ксерились полностью, но вот ногу... На хрена ему нога-то?

– Вам одну копию? – уточнил Пелагон.

Мужик кивнул. Подставив под его узкий зад специальный табурет, Пелагон помог засунуть разутую мужскую ногу в нужное отверстие сканера.

– Одну копию, – повторил Пелагон для себя, нажимая соответствующие кнопки.

Скоро копия ноги была готова. Мужик придирчиво её осмотрел и вдруг возмутился:

– А это что такое? У меня здесь нет родинки, а вы мне сделали с родинкой! Переделывайте!

– Как это – нет родинки?! – возмутился Громойло. – А ну покажите ногу!

Клиент показал. Родинки там и правда не было.

– Блин, ну давайте я переделаю, – прошипел Пелагон.

Мужик с готовностью снова сунул ногу в сканер, осматривая оператора биоксерокса через очки своего социального превосходства. Наконец вторая копия ноги была готова, и клиент вновь принялся её придирчиво изучать. Такие мелочные личности раздражали Пелагона втройне. Пока мужик сверял копию ноги с оригиналом, Громойло вытащил из ксерокса отработанную мастерграмму и бросил её в утилизатор.

– Двести сорок киловатт, – пробурчал он, с грустью думая о том, что около половины от этой стоимости ему придётся вносить в кассу из своего кармана. Ведь биомасса на бракованную ногу была израсходована зря...

– И теперь ещё одну копию мне сделайте! – откровенно любуясь своей ногой, произнёс мужик.

– ВЫ МНЕ СРАЗУ НЕ МОГЛИ СКАЗАТЬ, ЧТО ВАМ ДВЕ КОПИИ НУЖНО?! – завопил Громойло. – Я же вас специально спросил: одну вам копию или две, и вы мне сказали, что одну! Это мне теперь что – новый кристалл ещё раз на мастер-снимок тратить?!

– А почему это вы на меня кричите? – возмутился мужик. – У вас есть жалобная книга? Я требую жалобную книгу! Вначале мне ногу с родинкой сделали, а теперь ещё и кричите на меня!

– Ладно, давайте вашу ногу! – прошипел Громойло. – Сделаю вам ещё одну копию.

– Вот так бы сразу, – проворчал клиент, победоносно засовывая ногу в сканер. – А то кричите на меня зачем-то...

Наконец вторая копия ноги была изготовлена.

– Это точно всё? – с некоторой издёвкой в голосе уточнил Пелагон.

Мужик кивнул, расплатился и ушёл.

Иван Грачёв, известный в определённых кругах как Иоганн Граббль, быстро семенил по улице, высматривая очередную жертву. Будучи височником, он существовал только на нетрудовые доходы, и уровень его жизни зависел исключительно от ловкости рук и зоркости глаз. Был он приземист как боровик и так невысок, что в переносном смысле его верхняя челюсть едва ли не скребла по асфальту своими жёлтыми от курева зубами, и при удачном (или неудачном) стечении обстоятельств Иоганна можно было даже принять за ребёнка лет десяти или за лилипута. Всему виной было регулярное употребление его родителями высокотоксичных гормональных препаратов. Височными кражами Иоганн Граббль пытался заработать на операцию по изменению внешности и скелета, а услуги "Прокруста" по растягиванию костей стоили настолько дорого, что без комментариев. И всё же наш герой надеялся когда-либо осуществить свою голубую мечту; он мечтал о том времени, когда будет летать на мерседесе, щеголять в модных костюмах, как красавица-жена будет снимать с него обувь и как будут низко ему кланяться швейцары в ночных интим-клубах. То есть запросы у него были очень даже нехилые. Для того, чтобы лучше видеть, височник вставил в свои глаза видеолинзы "Хитачи плюс", а пульт дистанционного управления был вживлён в ладонь его правой руки.

Увидев на другой стороне дороги молодого человека с торчащим из гнезда стержнем, Иоганн Граббль насторожился и резко увеличил панораму. Изображение жертвы надвинулось на него как пароход на пристань, и теперь он видел её, жертвы, висок, как будто тот находился в метре от него, а не на противоположной стороне улицы. Это был какой-то старый, неперезаписываемый TDK-шный инфомодуль, который, наверняка, можно было продать киловатт за сорок. Усмехнувшись, Иоганн Граббль начал пересекать дорожное полотно, ловко лавируя между велорикшами и автомобилями. Он был целеустремлён, как <вставьте нужное сравнение>. И совсем невдомёк ему было, что тем молодым человеком, которого он мечтал ограбить, был эзотерик Артём Коваленко [кстати, хороший знакомый Олега Белоносова], только что купивший в букинистическом магазине древний стержень с подборкой цитат разных метафизиков прошлого...

Перед тем, как попытаться продать украденный стержень, Иоганн Граббль решил его прослушать. И ни хрена не понял, кроме того, что у каждого человека в позвоночнике живёт какая-то ЗМЕЯ! Это перевернуло весь его мир. Это откровение было как рояль, свалившийся на вас с сорок пятого этажа. Расплющенный новым знанием, Иоганн Граббль, казалось, стал ещё меньше ростом. Какой ужас – змея в позвоночнике! И ведь люди-то об этом не знают... Или знают? Может, это только ОН об этом не знал? Образования-то всего три класса и коридор... Потрясённый Иоганн долго бродил взад-вперёд по своей маленькой квартире, озадаченно почёсывая затылок, но наконец не выдержал и позвонил Катюше, скупщице краденого, дабы уточнить у неё насчёт змеи. Та, естественно, об этом ничего не знала и – более того – была на сто процентов уверена, что никакая змея у неё в позвоночнике не живёт, но в связи с хорошим настроением решила пошутить и немного разыграть своего старого клиента.

– Конечно, у каждого человека в позвоночнике живёт змея! – её лицо на экране видеофона выражало крайнюю степень удивления: мол, неужели ты, Иогаша, действительно не в курсе того, что известно каждому школьнику? Височник покраснел и смущённо потупил взгляд. – А ты не знал?! Да, чувствуется недостаток образования...

– Но как... как? – недоумённо вопрошал Иоганн. – Змеи... они ведь такие большие...

Чувствуя, что есть, над чем посмеяться и чем повеселить друзей, Катюша решила не прекращать розыгрыш, а наоборот продолжить его.

– Ох, Граббль, Граббль, – вздохнула она. – Во-первых, змеи бывают разные, как по размеру, так и по виду. Сходи в этот... серпентарий, что ли... Во-вторых, люди тоже разные по габаритам, так что и змеи в каждом живут соответствующие. У меня, например, в спине живёт уж. А у Макса Крылова – удав.

– Удав! – ахнул Граббль. – Но ведь они же такие длинные! Как он мог вместиться в позвоночнике Макса?! – о том, что его разыгрывают, он не мог даже и предположить.

– Слушай, ну ты в натуре деревня! Кому из наших скажи – они всю жизнь смеяться будут! – для себя Катюша быстро отметила, что нужно будет подговорить всех знакомых, которые так или иначе пересекались с маленьким височником, чтобы они подтверждали его змеиный миф.

– Катя, Катечка, не надо, не говори никому! – испуганно взмолился Иоганн Граббль. – Надо мной и так все смеются... Я тебе буду стержни по меньшей цене сдавать, только ты не это... ну, не говори никому!

– Хорошо! – кивнула женщина, еле сдерживая подступающий к горлу смех. – А насчёт длины змей... А про червей в кишках ты слышал? Про этих... солитёров... Они бывают метров по двадцать, я тебе клянусь, сама в музее видела, когда в школе училась.

Тут Иоганн вспомнил, что он тоже что-то слышал про огромных червей, живущих в кишечнике. А если это так и есть, то почему бы и змеям не жить внутри позвоночного столба? От этой мысли по его телу пробежал неприятный холодок. Мозг начал энергично вырабатывать новые мысли. Неужели все те змеи, которые находятся вне людей, просто выползли из их трупов, став бездомными? Но анаконды... они ведь такие большие... или они такими вырастают уже после того, как вылезут из позвоночника человека?

– Спасибо за консультацию, – дрожащим от волнения голосом поблагодарил Катюшу Иоганн. – Мне надо... мне надо это обдумать... До встречи! – и он положил трубку.

Шли дни, а тема позвоночных змей всё не давала Иоганну покоя. Благодаря Катюше, почти все его знакомые старательно подтверждали эту бредовую теорию, причём, с каждым днём добавляя к ней новые шокирующие подробности. Наёмный убийца Гаврош, добрейшей души человек, поведал Грабблю, что свою змею Марину он кормит искусственным молоком, вставляя клизму в прямую кишку. Видя, что несчастный карлик на это повёлся, Гаврош ввёл в курс дела и других знакомых, которые тоже принялись рассказывать Ивану, как они кормят своих змей, из-за чего у бедного височника напрочь зашкалили все интеллектуальные индикаторы. Каждый божий день отныне преподносил ему всё новые и новые сюрпризы. И ведь действительно – он морит свою змею голодом! Может именно поэтому он такого маленького роста?!

Рекомендации по кормлению позвоночных змей были очень разными, но в том, что их необходимо кормить, все советчики были едины. Иоганн купил себе клизму и, заполнив её тёплым молоком (он специально его подогрел), принялся "кормить змею". Процесс немного его смущал, но если все люди делали это, значит, в анальном кормлении змей не было ничего предосудительного.

Войдя во вкус игры, многие бандиты и прочие люди, стоявшие по другую сторону закона, принялись усложнять её условия. Паша и Коля "Хвост" отпечатали около пары сотен листовок, которые за несколько часов были развешены по разным людным местам при помощи уличных мальчишек. Обыкновенные люди, читая этот бред, недоумённо пожимали плечами, и лишь один Иоганн Граббль, увидев сей текст на каком-то столбе, застыл на месте со счастливой улыбкой на устах. Объявление гласило: "НАКОРМИ СВОЮ ЗМЕЮ! Всё необходимое для кормления ваших позвоночных змей – в нашей аптеке ГИППОКРАТ". Здесь следует заметить, что такая аптека действительно существовала и что кассиром там работала сестра жены "Хвоста", которая должна была все действия Иоганна Граббля снять на голокамеру, дабы все потом прикалывались. А что он туда рано или поздно придёт – никто не сомневался.

После того, как Иоганн начал кормить свою змею молоком, он начал чувствовать себя значительно увереннее и за неделю вырос на целых полмиллиметра. Если так пойдёт и дальше, рассуждал он, то за год я вырасту сантиметра на три! Это не могло не радовать его. Надо же, а ведь он морил свою Лену (так он назвал змею) голодом целых тридцать семь лет!

Войдя в аптеку "Гиппократ", маленький височник стремительно надвинулся на прилавок. Будучи в некоторых вопросах очень стеснительным, он обычно старался избегать избыточной социальной активности, особенно если она касалась каких-то наиболее интимных подробностей и потребностей. Призвав на помощь всю мощь своего разума, Иоганн долго и тщательно анализировал имеющуюся у него информацию о позвоночных змеях и пришёл к выводу, что информация эта является как бы немного сакральной, что ли: все люди прекрасно про это знали, но вслух предпочитали не обсуждать. Хорошо, что хоть его друзья и знакомые не страдали подобными комплексами... Перед визитом в аптеку височник долго не мог избрать нужную линию поведения: то ли ему следовало вести себя там крайне прямолинейно, то ли – наоборот – говорить и действовать намёками. В конце концов он остановился на первом варианте.

Частный аптекарь был весьма сильно ошарашен, когда человечек, выглядывающий из-за прилавка, самоуверенным тоном потребовал у него показать весь ассортимент товара, имеющего отношение к кормлению позвоночных змей. При этом он слегка косил глаза – очевидно, за его внешней уверенностью скрывалась внутренняя неуверенность. Еле сдерживая смех, сестра жены "Хвоста" быстро достала из кармана миниатюрную голокамеру и начала съёмку.

– Какие-какие змеи, вы говорите? – переспросил наконец аптекарь, пожилой седой человек с козлиной бородкой и в старомодном пенсне. Все смеси и микстуры он готовил лично сам, к каждому клиенту находя индивидуальный подход.

– Ну, позвоночные змеи, какие же ещё? – немного возмущённо ответствовал ему Иоганн.

– Позвоночные? – уточнил аптекарь. – Позвоночные змеи?

– Ну, которые в позвоночнике живут, – пояснил височник.

– В чьём, простите, позвоночнике? – аптекарь вдруг почему-то почувствовал себя жутко дезориентированным.

– В чьём, чьём?! – не выдержал Иоганн. – Что ты тут передо мной ламера корчишь, если сам объяву давал? В чьём, чьём: да в моём!

Аптекарь понял, что нарвался на сумасшедшего. Вот так повезло. Так что же, этот несчастный считает, что в его позвоночнике живут змеи?

– Есть у меня один порошочек, – сказал он после некоторого раздумья, – который может вам помочь...

Аптекарь был добрым и в то же время трусливым человеком, а сумасшедшие его пугали в особенности. Он не хотел идти с клиентом на конфликт, поэтому решил продать ему пакетик глюкозы в порошке. Продать ему хоть что-то, лишь бы он ушёл.

– Вот так бы сразу! – раздражённо прошипел Иоганн. – Покажите товар!

– Одну секундочку! – аптекарь нырнул в складское помещение и, насыпав в ненадписанный пакетик сто грамм глюкозы, тут же вынырнул обратно. – Вот. Будете брать?

– Конечно, буду! – рявкнул височник. – Сколько стоит?

– Пять двадцать.

Сгорая от негодования, Иоганн Граббль быстро двинулся к кассе. Сестра жены "Хвоста" еле успела спрятать камеру в кармашек платья. Отбив чек, височник протянул руку за товаром.

– Как пользоваться – знаете? – уточнил аптекарь.

Это было уже натуральным издевательством.

– Знаю! – во всю мощь своих лёгких рявкнул Иоганн и, выхватив глюкозу, покинул помещение.

Вечером ему стало настолько тяжело, что он не выдержал, и набрал номер психотерапевтической неотложки. Как назло, этот день был очень напряжённым (сегодня на бирже труда упали все акции и много безработных лишились предполагаемых вакансий, так что сами понимаете...), и на его звонок смог ответить лишь молодой человек с длинным чёрным чубом и носом, похожим на утиный. Это был Пелагон Громойло. На данный момент он находился в офисе один, так как все остальные санитары улетели на различные вызовы, а его самого посадили отвечать на звонки, поскольку ночная секретарша Люся внезапно заболела и отпросилась. С интересом выслушав звонившего, Пелагон принялся его консультировать. Судя по всему, этот грустноглазый мужчина был каким-то йогом, находившимся в метафизической депрессии. Свои метафоры он излагал в реалистическом виде, то есть говорил об энергии Кундалини, как о настоящей физической змее. Это очень понравилось Пелагону, и он понял, что Вселенский Разум направил ему этого йога специально для философской дискуссии, по которым Громойло уже порядочно истосковался. Раньше они постоянно разговаривали на эти темы с Валерой Птолемеевым, но тот предал их дружбу ради денег, а с Олегом Белоносовым говорить на философско-эзотерические темы было невозможно, так как он всё сводил к беременности и родам. И вот Пелагону была предоставлена уникальная возможность пообщаться с живым йогом, который был настолько духовно продвинут, что автор снова неправильно построил предложение и теперь не может его выровнять. Итак, этот йог притворялся, будто почти ничего не знает о Кундалини и с мнимой тревогой вопрошал у Пелагона, что же ему делать в том случае, если ему кажется, что его позвоночная змея хочет выбраться наружу. Ошалевший от радости Громойло осознал, что Творец предоставил ему уникальную возможность поиграть с ним самим в этакого эзотерического суперконсультанта, и решил эту возможность использовать, как говорится, на всю катушку и проконсультировать Бога, так сказать, по всем параметрам. В итоге он прочитал звонившему целую получасовую лекцию ("Да, действительно, в позвоночнике у каждого из нас живёт змея, имя которой – "Кундалини". \ "Как? У всех змей – одинаковое имя?" \ "Ну, мы можем давать своим змеям и индивидуальные имена, но суть-то остаётся одна". \ "То есть Кундалини – это что-то вроде породы змей?" \ "Да, именно так всё и обстоит" \ "Но как я могу заставить свою змею выйти наружу?" – "Для чего это вам? Ваша змея всегда должна быть с вами, но только вы должны медитировать на неё...")

Спустя два дня Иоганна Граббля доставили в психиатрическую больницу №23. Сконцентрировавшись – как и советовал ему добрый малый из службы неотложной психотерапии – на своей позвоночной змее, он вдруг почувствовал страшный жар во всём теле, а потом в его спине словно начала раскручиваться какая-то спираль. Не выдержав внутренней трансформации, Иоганн сошёл с ума. Громойло, конечно, об этом не знал. Если бы это была не документальная история, а притча, можно было бы написать, что в ночь прибытия в психушку из Иоганна вылезла настоящая змея, ужалила санитаров, а сам карлик-йог таинственно исчез, а змея начала кусать всех больных и врачей и из них тоже вылезли змеи и поползли на город и всех там начали жалить, и все жители тоже просветлились, ведь когда эти чудесные змеи их жалили, они тем самым воздействовали на людей позитивно, и все сразу становились буддами и по светящейся дорожке уходили на небо.